Известный российский политтехнолог, социальный психолог и популярный блогер Алексей Рощин предлагает рассматривать особенности российского социального устройства и политической жизни через призму многолетнего советского опыта воспитания «нового человека». «Огромная государственная машина — а ведь в мире „совка“, собственно, кроме нее, ничего и не было — крутилась 70 лет, утюжа три или четыре поколения, производя из „человеческого материала“ нечто новое и невообразимое!» Рощин полагает, что этим усилиям сопутствовал успех, нового человека действительно удалось создать, и все наши беды и проблемы есть следствие того, что в нашей жизни доминирует именно этот искусственно выведенный социальный тип — «совок». В этом причина того, что в России люди «как-то на удивление толерантны к огласке различных случаев террора в отношении мирных граждан, садизма, пыток в милицейских отделениях и тюрьмах». Все скандалы, связанные с пытками, убийствами детей и т.п., «носят у нас чисто медийный характер, то есть, как правило, начинаются в прессе и в ней же, как правило, и заканчиваются». Все это — выученная беспомощность, связанная с тем, что «новый человек, по мысли архитекторов светлого коммунистического завтра, должен спокойно сидеть дома и, скажем, пить чай, никак не реагируя на плач и крики замерзающих прямо у него под окнами почти раздетых в мороз односельчан».
Большевики, утверждает Рощин, целенаправленно уничтожали в людях «эмпатию — способность к чувству, к восприятию чувства других людей». И это научение не прошло даром: «в нашем социуме закрепилось убеждение, что всем тем, кто находится в конфликте с государством «рабочих и крестьян», то есть «политическим», просто нельзя сочувствовать». Советская власть всеми силами пыталась избежать пробуждения способности к сочувствию! В момент опалы вокруг тех, кто попал под каток госмашины, тут же образуется безвоздушное пространства. Этому способствовали регулярно проводимые Компартией общественно-политические кампании по борьбе с очередными «врагами». Каждые полгода миллионы молодых мужчин с надежно блокированной способностью к эмпатии обществу поставляла призывная советская армия, вся основанная на институте «дедовщины». Подавление чувств нужно потому, что если нет эмоций —нет и мотивации, а если нет мотивации — нет и действий. Таким образом, выжигание эмпатии имело целью исключение возможности неподконтрольных власти коллективных действий. Единственное чувство, культивировавшееся советской властью, — это садизм, поэтому так много садистов было — и остаются — в наших структурах власти.
Сегодня жители нашей страны неслучайно не демонстрируют никакой особой приверженности идеям демократии. Более того, они совершенно не хотят сами управлять собственной жизнью! Постсоветское общество — это общество, которому с огромным трудом даются простейшие социальные усилия и движения, а координация между различными частями социального организма практически отсутствует. Такое общество «или вообще не движется, или движется хаотично и куда-то не туда». Все управление происходит помимо воли людей, оно строится не снизу вверх, а сверху вниз — и носит абсолютно внешний по отношению к людям характер. Этот принцип организации автор называет «оккупационным». Любое участие в общественных организациях носит здесь принудительный и обязательный характер, сама цель таких организаций — не реализация интересов их членов, а контроль государства за ними. Такие организации строятся по принципу «советской демократии», суть которой — «единогласное голосование «за», причем за единственного возможного кандидата, заранее одобренного «сверху». За поддержкой и одобрением кандидаты идут не к рядовым участникам, а к руководству, ведь «начальством делает только начальство».
Всенародная любовь в таком обществе достается не демократичному и толерантному начальнику, а, наоборот, самому жесткому, безжалостному и кровавому. Ярчайший пример такого вождя — Сталин. И напротив, «если совначальник известен тем, что стремится „отпускать гайки“, „разводить демократию“, а то и вообще — давать свободу… то поистине нет таких проклятий, которые не произносил бы денно и нощно в его адрес неблагодарный народ». Угнетатели — в почете, а освободители внушают лишь презрение. В чем дело? Автор обращает внимание на «вертикаль власти». При оккупационном управлении ни один начальник не является самодостаточным, над ним всегда есть другой начальник, от которого он всецело зависит. И работа этого начальника — «следить за всем, что делают нижестоящие, и, в случае чего, вмешиваться». Демократизация приводит к тому, что контроль сверху над низовым начальством ослабляется и простой человек оказывается полностью в его власти, без всякой надежды на «укорот» сверху. Для «совка» начальник-демократ поэтому видится просто лентяем, отлынивающим от своих обязанностей. Это «недобросовестные работники, решившие заставить совершенно посторонних людей — нас! — делать бесплатно то, за что самим им платят деньги». Зато вождей занимающихся «ручным управлением», наш человек воспринимает в высшей степени благожелательно.
Советское наследие также делает людей беззащитными к любым «теориям заговора», т.е. конспирологии. Дело в том, что «сама политическая реальность СССР была бесконечно обманчивой. Устройство политической системы, каким оно было описано в сталинской Конституции СССР, ни в малейшей степени не соответствовало тому, как была устроена политическая система на самом деле». Советский человек отлично знал, что все эти «президиумы верховного совета» и «советы народных депутатов» не более чем пышная бутафория. Настоящая же власть находится в других местах, но говорить об этом вслух ни в коем случае нельзя! Поэтому «совок» никогда не верит написанному и сказанному и везде ищет второе дно. Именно это толкает его в объятия всевозможных конспирологов… Рощин видит главным качеством «совка» страх, а главным способом его выживания — приспособление и адаптацию. Легче всего просто «затеряться в складках местности». Увы, в наше время это становится все сложнее. Что же делать в такой ситуации? Этого «наш человек не знает. У него нет на этот счет никаких выработанных поведенческих стереотипов. Объединяться, формулировать свои интересы, отстаивать права, требовать — все это жутко непривычно и пугает». Вот и стоим на месте…