Во времена борьбы за технологический суверенитет и импортозамещение нет ничего интереснее, чем понимание реального состояния нашего производственного потенциала, его человеческого капитала и организационного устройства. Статистика и отчеты помогут мало, а вот свидетельства очевидцев дорогого стоят! Включенное наблюдение, или наблюдающее участие, — жанр, в этнографии и социологии хорошо известный и многократно прославленный выдающимися учеными мирового уровня. В современной России, увы, таких исследований проводится так мало, что, можно сказать, совсем не проводится: нет времени! Нет денег! Нет желания! Тем ценнее опыт петербурженки Ольги Пинчук, которая по собственной воле сошла с накатанного пути написания диссертации по социологии, чтобы погрузиться в среду повседневности наших современников — российских промышленных рабочих. Этот опыт, затянувшийся почти на год (2016-2017), она и представляет в книге «Сбои и поломки». Название метафоричное, поскольку описывает не только реальность фабрики под придуманным названием «IRISKI», но и реальность исследования, которое тоже пошло совершенно не по плану…
Первое открытие, совершенное автором благодаря погружению в фабричную жизнь, таково: мнение о том, что труд промышленных рабочих в высокой степени автоматизирован, не соответствует действительности. Неквалифицированный и неавтоматизированный труд никуда не делся. Более того, пример фабрики IRISKI показывает, что даже переоборудование предприятия по современным стандартам не защищает его от последующей деградации. Так, собственно, и случилось: в начале 2000-х фабрику построили с нуля, завезя оборудование из Европы. Оно уже тогда было морально устаревшим, но для отечественной промышленности это был прорыв!
Увы, этот прорыв быстро закончился, ибо по мере эксплуатации и естественного старения оборудования случалось все больше поломок и сбоев. Их число росло из-за политики «эффективных менеджеров» (стремившихся выжать из оборудования все возможное и невозможное, эксплуатируя его на предельных и запредельных режимах), с одной стороны, и иностранных акционеров (не желающих вкладываться в покупку новых машин) — с другой. В итоге труд рабочих, который вначале был трудом операторов автоматизированных станков, превратился в постоянные попытки борьбы с поломками и исправления брака, продуцируемого в растущих объемах все чаще выходящими из строя машинами.
Именно здесь вновь возникает фигура промышленного рабочего — когда-то «гегемона», а ныне — человека забытого, непрестижного, неинтересного широкой публике. Заводы ушли за пределы городов, а рабочие вышли из фокуса общественного внимания. Но они никуда не делись, их не заменили роботы, их много, а их образ жизни сильно отличается от наших представлений о нем. Ведь фабрика — это «машина по производству ритмов. Ритмы зависят от наличия и объема заказов: производится столько товаров, сколько нужно, чтобы удовлетворить спрос». И от этого «зависит организация повседневности рабочих: образ жизни, режим сна и отдыха, даже характер досуга».
Как выяснила Пинчук, «монотонный труд» — это давно уже не про рабочего! На фабрике IRISKI удерживается и считается хорошим рабочим не тот, кто делает одно и то же строго по инструкции, — наоборот, такие здесь не выживают. Вечный конвейер, вокруг которого стоят несчастные рабочие, которые после смены напиваются до чертиков и не могут выражаться без мата? Ничего подобного! Разнообразная, плохо структурированная работа, где большинство занятых — женщины, головоломный график с частыми ночными сменами, постоянная необходимость «крутиться» и придумывать что-то новое, чтобы оборудование не остановилось окончательно, а тебя не лишили премии. Здесь выживают только те, кто имеют огромный спектр знаний, навыков и личных качеств, без которых быть рабочим просто невозможно!
Дело обстоит так по причинам весьма прозаическим, а именно — исходя из интересов владельцев фабрики и ее управляющих. «Износ оборудования преобразует характер труда, добавляя элемент креативности», он же «меняет ритмы и режимы труда, поломка оборудования становится штатной ситуацией, новой нормальностью… Рабочие привыкли к тому, что сбои и поломки — это обыденность». Так поломка стала нормой, а отсутствие поломок превратилось в экстраординарное событие. Ирония в том, что когда-то машины вытеснили человека из цеха, но… «затем изрядно износились, и вновь возникла потребность в огромном количестве рабочих рук». Не правда ли, отличная метафора всей нашей современной жизни? Мы грезим о роботах, в то время как наша реальность — это ручной труд. Негласные, не прописанные в инструкция задачи по поддержке работоспособности оборудования стоят перед каждым «оператором» и требуют от него особой гибкости и изобретательности. По сути, операторы — это создатели «костылей» (по терминологии Дэвида Гребера), и их работа часто напоминает решение логической задачи. Пока человеческий труд стоит дешевле капремонта и модернизации оборудования, потеря работы из-за нашествия роботов нам точно не грозит…
Интересно, что качества, требующиеся сегодня от рабочих, сильно отличаются от тех, что были характерны для прошлой эпохи расцвета индустриального труда. Теперь востребованы «смекалка и изобретательность, быстрота реакции, внимательность, аккуратность… мелкая моторика, острое зрение». Эти качества сложно приобрести на рабочем месте, «это то, с чем работник уже приходит». Таким образом, постиндустриальное общество в целом создает такого рабочего, который требуется его индустриальной составляющей. А производственный процесс вновь ставится в зависимость от человека. «Объективная машина завода становится зависимой от рабочего — от его личных качеств, способностей, желаний, настроения». И труд такого рабочего — уже не просто физический, но комбинированный — умственно-физический. Теоретические выкладки Андре Горца, рассматривавшего «нематериальный труд» как производную не от научно-технических знаний работника, а от его общего культурного багажа, тут получают абсолютно материальное подтверждение. Успех рабочего фабрики IRISKI зависит от его собственного «живого знания», то есть опыта, навыков и личных качеств, и именно от них же зависит ритмичность работы всего предприятия.
Еще интереснее, что инструкции и правила, действующие на фабрике, при ее вхождении в эпоху «сбоев и поломок» действовать перестают — де-факто, но не де-юре. Рабочие вынуждены изобретать новые, собственные правила и нормы, но «эффективным менеджерам» до них, как правила, дела нет, они живут в своей реальности, где сбои и поломки — это досадное исключение, редкий эксцесс, а не повседневность производственного процесса. Так углубляется и расширяется пропасть между рабочими и управленцами, которых все больше разделяет не только характер их труда, но и понимание и восприятие реальности. Формальным, но неадекватным правилам управленцев противостоят правила рабочих — адекватные, но не признанные и неписаные. Отсюда — всего шаг до рабочей солидарности и возникновения рабочих организаций, но он пока не сделан. Если какая-то солидарность между рабочими и существует, то это солидарность вокруг признания того факта, что «все мы работаем на сломанном оборудовании». Так сбои и поломки становятся основой для… коллективной идентичности рабочих!
Труд исследователя-социолога, замечает Пинчук, тоже сильно зависит от объективных условий. Если для рабочего фабрики IRISKI такими условиями стало постоянно ломающееся оборудование, то для социологов — особенности академической организации научной работы. Среди них — «сжатые сроки для подготовки исследования, множество проектов, отсутствие или ограниченность финансирования». Итог — дефицит времени на глубокое погружение в социальную реальность и на теоретическое осмысление полученных эмпирических данных. Научный успех в такой неэкологичной ситуации приходит скорее «вопреки, а не благодаря». И главные его составляющие, как полагает автор, — «исследовательский энтузиазм, авантюризм и вера в науку».