Известный исследователь модернизации, экономист и публицист Дмитрий Травин, похоже, изобрел новый жанр исторического нон-фикшн: история наоборот! Оно адресовано не тем, кто интересуется прошлым, а наоборот — читателям, сфокусированным на современности. Автор полагает, что прошлое влияет на нашу современную жизнь «не меньше, чем желания вождей, строящих автократии и демократии, или широких масс, стремящихся к богатству, а не к бедности». Одни люди считают, что мы обязаны тем, какова наша жизнь сегодня, великим лидерам; другие уверены в существовании великих законов развития, определяющих все на свете. Травин же делает упор на «историческом пути страны, то есть на том, чем она в ту или иную эпоху отличалась от соседей».
Он также отделяет исторический путь от культуры: «когда обстоятельства меняются, появляется возможность для смены институтов, вслед за чем меняется характер деятельности людей и, наконец, их образ жизни. С культурой же все иначе: как бы ни менялись обстоятельства, она требует ориентироваться на фундаментальные традиционные ценности». Итак, зависимость от культуры порождает ссылки на отцов и дедов как пример для детей и внуков, а зависимость от исторического пути приводит к конфликту отцов и детей, через который и приходит развитие. Россия, по мнению автора, как и все другие страны, больше зависит от исторического пути, чем от культуры, и этим обусловлен её прогресс: двигаясь в «исторической колее», она в нужный момент совершала нужный поворот — и благодаря этому сумела остаться крупным игроком на мировом поле, а не скатиться в архаику и дикость.
Травин анализирует девять важных кейсов нашего общего пути, отслеживая влияние прошлого на будущее на каждом крутом повороте истории. Он ищет ключ к пониманию российской Современности, исходя из влияния не персон или культуры, а сложных метаморфоз истории. Разбирая главные проблемы наших дней, движется к их истокам. «Прошлое — это колодец глубины несказанной», и каждый его слой скрывает под собой предыдущий. Так вот и получается, что неудачи радикальных реформ Бориса Ельцина обусловлены ошибками Михаила Горбачева, а эти ошибки берут начало в историческом творчестве Сталина, а тот, в свою очередь, действовал в рамках, которые задал Ленин. Октябрьская революция была во многом запрограммирована уже особенностями освобождения крестьян Александром Вторым, а само это освобождение было бы невозможно без Жалованной грамоты дворянству, выданной еще Петром III в 1761 г. И так далее — вплоть до Батыева разорения, которое направило по особенному пути активность московской княжеской династии в собирании земель русских.
Рассмотрим аналитический прием автора на примере татаро-монгольского нашествия. Оно произошло в момент, когда Центральная и Западная Европа вошла в пору расцвета, не омраченного никакими внешними набегами. Русь же, лишившись городов, разрушенных ордой, потеряла с ними и импульс к развитию. В условиях постоянной угрозы новых набегов и «войны всех против всех» пришлось сосредоточиться на выживании, а не на продвижении вперед. Города возрождались, но медленно и слабо, поскольку постоянная нестабильность мешала развитию ремесла и торговли, накоплению капиталов и взиманию налогов. Такие города, слабо отличаясь от больших сел, предъявляли лишь незначительный спрос на крестьянскую продукцию. Дальней торговли, на базе которых формировались по-настоящему богатые города Запада, на порабощенной Руси было очень мало, в европейской торговой системе мы занимали глубоко периферийное место…
Периферийность торговли и слабость городов означают бедность и отсталость страны. В таких условиях не формировалась бюрократия, а значит, были невозможны серьезные налоговые изъятия, на которые можно было бы создать сильную наемную армию с огнестрельным оружием. А она была необходима! Так что формировать ее пришлось на поместной основе, раздавая воинам землю, с которой они могли жить. Это потребовало закрепощения крестьян, ведь иначе земля не могла кормить помещика, обязанного нести ратную службу государю. В результате удалось создать крупное и эффективное по меркам того времени войско, укрепить государство, защититься от соседей и даже расширить свои пределы. Но крепостное право на несколько столетий вперед ограничило наше общественное и экономическое развитие, что многократно аукнулось нам в будущем...
Наши решения, резюмирует автор, не предопределены, а лишь испытывают влияние решений наших отцов, дедов и так далее. Есть и другие влияния, прежде всего опыт, позитивный и негативный, других народов. Одна голова нашего гербового орла смотрит в прошлое, но другая — «на соседей, от которых слишком опасно отставать как в сфере вооружений, так и по уровню жизни населения». На каждом этапе развития России Травин выделяет веяния, идущие из прошлого, и те, что порождались новой эпохой и поведением соседей, близких и дальних. Столкновение и сочетание разнообразных обстоятельств устраняет из истории всякое предопределение, здесь больше подходит аналогия с игрой в шахматы, где возможно немыслимое число комбинаций. Понять, как и почему сработала одна из них, — задача, которую перед собой ставит Травин. В жанр альтернативной истории он далеко не идет, предпочитая сосредоточиться на разборе реальных событий, и все же оставляет место для некоторых вариантов прошлого, которые не сбылись, но вполне могли бы сбыться, если бы сочетание обстоятельств сложилось чуть иначе.
Историческая социология, в которой упражняется автор, полезна для ориентации и в будущем, но совершенно особым способом. Она помогает «определить, кто мы такие, какими возможностями обладаем, а значит, за какие дела нам стоит браться». Она также позволяет отделить мифы от реалий и преодолеть страхи, порожденные мифами. Главный из них — миф о том, что Россия обречена на автократию, рабство и автаркичность. Такие представления «лишают надежд тех, кто при других обстоятельствах хотел бы жить, трудиться и растить детей в России». Вопреки им, Травин утверждает: «проблемы российской истории не укоренялись в культуре, не становились частью национальной идентичности. Они возникали в виде рациональной реакции на задачи, которые приходилось решать государству, и со временем преодолевались (но лишь тогда, когда становились неактуальными породившие их обстоятельства)». Таким образом, нет оснований думать, что «в будущем на пути развития России вырастет ментальная стена, не позволяющая принимать новые рациональные решения и трансформировать страну в соответствии с новыми задачами».
Автор отвергает концепцию «особого пути» России, предлагая взамен учитывать особенности исторического пути нашей страны. Такие особенности, впрочем, характерны для пути и любой другой европейской страны! Что же касается нашей тяги к Европе и европейским ценностям, то она проявлялась «в те эпохи, когда сила Европы была очевидна» (например, во времена Петра Великого или Александра Второго), и падала во времена, когда пример Европы начинал казаться неудачным и тупиковым (например, в 1917 г., на исходе кровавой мировой войны, ознаменовавшей «закат Европы»). Сегодня Европа переживает очередной кризис, и ее гравитационное притяжение ослабевает, тогда как притяжение Азии с ее понимающими державами, наоборот, растет. Выбор своего пути Россия в очередной раз совершит вполне рационально — сравнивая плюсы и минусы, а не иррационально держась прошлого.