Отгремели «лихие девяностые». Претерпев колоссальные лишения, Россия все-таки стабилизировала экономику. И что получила на выходе? Стоило ли получившееся тех жертв, что были принесены на алтарь либеральных реформ? По мнению их авторов и исполнителей — да, безусловно! Оценки тех, кого наши реформаторы до власти не допустили, радикально противоположны, что вполне понятно. Однако спустя два десятилетия критика, даже пристрастная, звучит по-другому: появляется возможность отделить зерно от плевел, увидеть, в каких именно случаях эта критика была, что называется, «по делу». И критика со стороны Григория Явлинского, бессменного лидера социально-либеральной партии «Яблоко», с такой дистанции смотрится уже не как скучное ворчание обойденного фортуной политика, а как трезвый и глубокий взгляд экономиста. Итак, что же он разглядел в той социально-экономической системе, которую создал его вечный оппонент Гайдар со товарищи? Главный вывод «яблочника»: реформы «привели к результату, отличному от общественных ожиданий, а также от целей, провозглашавшихся инициаторами». Наша реальность — «это и капитализм и не совсем капитализм, а в чем-то даже и совсем не капитализм. В ней есть сектора, живущие по законам конкурентного рынка, но не они определяют её лицо. Есть в ней также и полностью монополизированные сегменты; и зоны, контролируемые криминалитетом; и сферы, находящиеся под прочным административным контролем». Все вместе взятое образует «причудливую смесь институтов и отношений», эклектичную — но все-таки внутренне связную и устойчивую.
Между тем реформаторы обещали нам построить «конкурентную рыночную экономику с ясными и прозрачными правилами игры, обеспечивающую эффективное распределение и использование ресурсов, быстрый и устойчивый экономический рост». На деле возникла совершенно отличная система, в которой нет места эффективной конкуренции, «не создан механизм рыночной концентрации и накопления капитала у эффективных фирм», нет стимулов для эффективного использования ресурсов, нет механизмов стимулирования эффективного роста. Отраслевая структура экономики не улучшается, а регрессирует. Доля накопления чрезвычайно низкая. Размер инвестиций, которые экономика способна генерировать и переварить, более чем скромен. Банковская система не может финансировать эффективные инвестиции. В общем, «чего не хватишься — ничего нет!» По оценке Явлинского, так произошло не только ввиду допущенных реформаторами ошибок, но и по более глубоким причинам: из-за недопонимания реалий советской экономической системы, которую хотели реформировать, а также из-за того, что «истинные интересы и мотивы власти по большому счету не были связаны с декларировавшимися целями». Получилось так, что «новую систему формировали не либералы-реформаторы, а наиболее энергичная и «голодная» часть старой советской бюрократии». Она имела свои собственные представления о возможном и желательном и всеми силами их отстаивала. В результате ее давления государство принимало «именно те решения, которые создавали условия для успешной конвертации власти в собственность и наоборот», а других — или не принимало, или принимало, но не выполняло.
Главная отличительная черта возникшей системы — «преобладание в экономике неформальных отношений». Она управляется правилами и нормами, стихийно возникшими в ответ на разрушение советского хозяйственного механизма. Взамен ему была нагромождена масса неработающих законов и норм, при этом не было создано базовых институтов, без которых рыночная экономика не может функционировать. И на замену им в стихийном порядке возникли «эрзац-институты», заменившие формальный закон, корпоративное право, суд и правоприменение. Благодаря им экономика функционирует, но что это за экономика? Официально фиксируемая экономическая деятельность «является лишь внешней оболочкой, за которой скрывается и действует вторая, параллельная экономика». Почему это смогло заработать на практике? Потому что «отношения между экономическими агентами строятся на принципе принадлежности каждого субъекта к той или иной группе, которая берет на себя роль гаранта исполнения договоренностей». Вся необходимая коммерческая информация циркулирует внутри этих групп, редко выходя наружу. Для такой системы характерен крайний дефицит доверия всех ко всем (точнее, ко всем за пределами «своей» группы). Поэтому горизонт экономического планирования в ней весьма короткий, а «долгосрочные инвестиции возможны только для самых мощных и уверенных в своей неофициальной силе и влиятельности структур, но и для них они сопряжены с очень высокими рисками». Понятно, что высокотехнологичной инновационной экономики в такой среде не построишь — она просто не успевает окупиться за отведенное ей время, процветают же только простейшие и примитивнейшие способы экономической деятельности (к примеру, добыча и экспорт природных ресурсов).
Неофициальную экономику обслуживает неофициальная власть, которую персонифицируют особые люди, чаще всего не относящиеся к государственной администрации. Это могут быть руководители или владельцы предприятий, силовики, бандиты и проч. (в общем, «смотрящие»). Главное, что у них есть реальные возможности «контролировать распределение и использование экономических ресурсов» на определенной территории. Если государство не выполняет функцию гаранта и арбитра, то ее выполняют «сильные люди». В такой системе Конституция ничего не значит — как и бизнес, «государство живет по неписаным правилам» (добавим: по «понятиям»). Поэтому в крупных хозяйственных спорах решение принимается не по закону, а по «праву сильного», реализующего свои возможности использовать «административный ресурс, контроль над рынком или его субъектами или прямое насилие». Эти же «сильные», объединенные в группы, конкурируют за контроль над государственной властью. Группы организуются по разным признакам: территориальному, отраслевому, корпоративному, клановому и др. Главное, что они контролируют значительные хозяйственные ресурсы на внеправовой (политико-административной или криминальной) основе. Право собственности в такой системе носит во многом формальный характер, уступая в значимости «возможности реально контролировать ресурсы» (отсюда эпидемия «рейдерства»).
Необходимость собственными силами обеспечивать исполнение обязательств «с неизбежностью порождает олигархическую структуру экономики», где около 70% ВВП контролируется «двумя-тремя десятками бизнес-структур, решения в которых принимаются несколькими сотнями лиц, составляющими деловую и административную элиту России». Олигархия — не исключение, а правило для такой системы. Как следствие олигархии, «общенациональный рынок распадается на отдельные территориальные и отраслевые сегменты», подконтрольные каждый — «своей» группе. Это создает неприемлемо высокий «порог входа» на рынок для новых предпринимателей. Чтобы такой порог не снижался и позволял извлекать монопольную ренту, бизнес-группы всеми силами культивируют симбиоз с коррумпированным высшим чиновничеством, обеспечивая им теневое довольствие («теневой бюджет»). Благодаря этому «не рынок определяет… движение громадных ресурсов между секторами, отраслями и регионами». Его определяют «кулуарные сделки и интриги в рамках узкого круга властной элиты». Обобщая, Явлинский называет такую систему «периферийным капитализмом». Имеется в виду, что возникший общественный строй явно имеет отношение к капитализму, но это не высокоразвитый, современный, обеспечивающий стране достойную жизнь строй. Это капитализм зависимый, вторичный, отсталый, словом — периферийный. Он во многом напоминает царский режим, свергнутый революцией 1917 г. Таким образом, заключает автор, вместо создания новой — демократичной и прогрессивной — системы западного типа реформаторы 1990-х реставрировали старую, имперскую, «с гипертрофированной ролью бюрократии в условия авторитарной монархии и откровенной слабости институтов гражданского общества».