Что хотите найти?

Историк-востоковед Анна Суворова изучает интереснейший политический феномен — «женское правление» в постколониальных странах Южной Азии. Все мы помним премьер-министров Индии Индиру Ганди и Пакистана — Беназир Бхутто. Менее известны лидеры (лидерки?) Бангладеш (Хасина Вазед и Халида Зия) и Шри-Ланки (Сиримаво Бандаранаике и Чандрика Кумаратунга). Как же в одной из наиболее авторитарно-патриархальных частей света пришли к власти женщины? Секрет тот же, что и в случае с «женским правлением» в России XVIII века: династия! Если престол передается по наследству, а наследники мужского пола отсутствуют или недееспособны, воцарение женщины становится вполне возможным. Ни одна из южноазиатских стран, однако, не является монархией, власть здесь формируется на выборах (если не захватывается в ходе военного переворота). Однако женщины-правительницы тут все-таки время от времени появляются. Дело опять-таки в династиях, но не королевских, а политических. Изучая механизмы воспроизводства династийного правления в «отсталых» странах Южной Азии, мы многое можем понять и в трансформациях современных западных «постдемократий». Ведь династийность в «политическом классе», которую раньше считали элементом архаичных обществ, сегодня широко расцвела на самом «сверхмодернизированном» Западе. Хрестоматийный пример — американские политические династии Кеннеди, Бушей и Клинтонов. Менее известно, что династии процветают в Канаде и странах Западной Европы, но это именно так.

Дело в том, что в современной западной политике царит Оруэлл: все здесь совсем не то, чем кажется (зовется). Меритократия, то есть власть наиболее заслуженных, давно превратилась в инструмент отсечения эксплуатируемых масс от реальной политики. Высшее образование вместо социального лифта узаконивает монополию на власть узкой касты потомственных «меритократов». Политические партии превратились в рыхлые блоки, лишенные идеологии и связи с широкими социальными группами. Выборы, бывшие когда-то механизмом демократической смены власти, стали видом шоу-бизнеса. Апелляции к разуму и интересам избирателей уступили место дорогостоящим рекламным кампаниям и продвижению вождей с броским имиджем… На Западе демократическая составляющая политики гибнет вместе со своей базой — массовыми партиями, рабочим и средним классами. А на Востоке демократия возникла вместе с антиколониальными движениями, но быстро рухнула, когда пришедшие к власти национально-освободительные блоки раскололись, не сумев решить насущные вопросы государственного и экономического строительства. Исключение — Индия, где полуторапартийная политическая система во главе с Индийским национальным конгрессом смогла стабилизировать страну и обеспечить ее единство. Но и здесь демократия носит весьма специфический характер, ведь самая известная южноазиатская политическая династия Неру — Ганди, давшая стране пять поколений политиков и трех премьер-министров, существует уже три четверти века.

Итак, женщины в Южной Азии приходят к руководству страной в результате непредвиденного стечения обстоятельств, «черного лебедя», чаще всего — гибели мужа/отца, занимавшего высший пост. Если в его окружении не находится сильной замены, таковой может стать вдова или сирота. Ее могут выдвинуть на роль главы правящей партии и со временем даже позволить возглавить страну. Другой вариант: в результате военного переворота муж/отец лишается власти и жизни, а его вдова/дочь уходит в оппозицию / эмигрирует / попадает в тюрьму… чтобы со временем взять реванш и победить на выборах после падения диктатуры! Таким образом, женщины-правительницы — это ни в коем случае не self made women, вышедшие из низов, а члены семьи «отца нации», основателя государства или популярного политика. Они светят «отраженным светом», используя харизму отца/мужа и его трагическую судьбу как ресурс своего политического возвышения. Они наследуют руководство партией и авторитет аристократического семейного клана. Их собственные таланты и заслуги — дело десятое. Ценность женщины в традиционном обществе определяется положением ее мужчины, даже если эта женщина побеждает на всеобщих выборах и возглавляет правительство. Ей приходится вести яростную борьбу за то, чтобы прийти к власти и удержать ее, но в этой борьбе у нее есть неоспоримое преимущество — ресурсы клана и харизма прежнего лидера, отчасти переходящая к его наследнице. Помогает и ореол мученичества, возникающий благодаря заслугам ушедшего перед страной либо его трагическому концу (и тщательно культивируемый преемницей).

Такой важнейший демократический институт, как политическая партия, в условиях династийного правления превращается в «семейное дело» (еще одно сходство современных западных и южноазиатских политий). Преемник открыто декларирует верность заветам отцов-основателей, а партия помогает ему, с одной стороны, заключать и сохранять политические союзы с другими влиятельными группами и кланами, а с другой — укреплять свою харизматическую легитимность в рамках выборной системы. И женщины, как показывает история, способны пользоваться таким инструментом ничуть не хуже мужчин. Партия для семьи, а не наоборот, — таков принцип политических династий, отлично работающий в обществе, где население глубоко религиозно и мало образованно, разделено на касты и роды. Для такого общества характерен настоящий культ «правящей семьи» (со всеми сопутствующими «прелестями» в виде фаворитизма и непотизма), базирующийся на эксплуатации символической связи с погибшими героями и духовного служения им. Эти герои приобретают статус мучеников и святых «гражданской религии». Их авторитетом освящается клановость и передача власти и всевозможных привилегий по наследству. И правящие династии в этом отношении лишь задают образец для всего общества, пропитанного семейными и родовыми связями и культивирующего династийность на всех уровнях социального порядка.

Феминизация политики, по мнению ее идеологов, должна вести к гуманизации общества, к его демократизации, толерантности и миролюбию. Меньше денег на войну, больше — на семью! На практике же, заключает автор, никаких значимых отличий во внутренней и внешней политике южноазиатских государств, возглавляемых женщинами, от традиционно «мужской» не зафиксировано. Неслучайно Индиру Ганди называли «единственным настоящим мужчиной в индийском правительстве»! Образ «матери нации» или «жертвы мужчин», «умелой домохозяйки» весьма цинично используется правительницами для маскировки вполне традиционной, то есть весьма жесткой и даже беспощадной государственной политики. Единственным качественным изменением, ставшим результатом пребывания у власти женщин, можно считать некоторое расширение социальных прав и возможностей «слабого пола», его доступа к некогда сугубо мужским профессиям и должностям, рост охвата женщин образованием, снижение мужской агрессии в адрес женщин. Правительницы действительно пытались защитить своих соотечественниц и помочь им, но на большее не замахивались. «Женское правление» было и останется пусть и длительным, но эпизодом, не закономерным, а случайным элементом традиционной политики. Сами правительницы отбирались не по личным качествам, а по происхождению; мужчины позволяли им прийти к власти, поскольку лучших альтернатив на тот момент не просматривалось, но совершенно не собирались всерьез позволять женщинам управлять. И если некоторым из них все-таки удавалось править не на словах, а на деле, это не особенно влияло на суть и устройство проводимой политики — хотя отчасти и видоизменяло ее стиль и эстетику. В остальном «женское правление» не принесло существенных социальных перемен: южноазиатские общества остались клановыми, кастовыми и патриархальными. Настоящие изменения здесь, как и везде, возможны лишь как следствие ожесточенной борьбы социальных классов и элит, а не полов или гендеров.