Ретротопия

Бауман З. Ретротопия / Пер. с англ. В. Л. Силаевой; под науч. ред. О.А. Оберемко. М.: ВЦИОМ, 2019. 160 с. (Серия «CrossRoads»)

Автор:
З. Бауман

Переводчик:
В. Л. Силаева

Научный редактор:
О. А. Оберемко

Фотография на лицевой стороне обложки:
В. Л. Силаева

Фотография на последней стороне обложки
Зигмунт Бауман, читающий лекцию в сентябре 2013 г. (лицензия CC BY 3.0)

Выходные данные:

УДК 316.42
ББК 60.52
Б29
ISBN 978-5-906345-19-6

Этой книгой восхищаются социологи и искусствоведы, политологи и обыватели, она уже переведена почти на все языки мира, покорив не только европейскую аудиторию, но и страны Азии: глобальная ностальгия по прошлому, «по старым добрым временам», коснулась каждого человека в современном мире, ведь сегодня большинство из нас вынуждены жить в состоянии страха, боязни одиночества и безработицы...  Новые страхи полны особой глубины, ведь будущее совершенно не внушает доверия.  Что нас ждёт? Безработица? Тотальный контроль? Незащищенность? Как в этом мире возможно примирить безопасность и свободу? 

Глазами Баумана, достижения социальной инженерии все более напоминают попытку поменять реальность и ее репрезентацию... Похоже, мы начинаем стремиться не к битве между спокойствием и насилием, а к войне между «хорошим насилием» (совершаемым службами правопорядка) и «дурным насилием» (совершаемым ради разрушения действующего правопорядка), которое дурно еще и потому, что вынуждает силы «хорошего насилия» перенимать инструменты и стратегию у своего врага... Право прочертить границу между легитимным и нелегитимным, терпимым и нетерпимым насилием – главный приз в борьбе за власть. Но получается ли провести эту границу? Бауман акцентирует внимание на высказывании Анри Жиру о том, что насилие встраивается в наши жизни и приобретает системный характер, разрушая представления об общественном благе и демократии, ведь оно управляется карающим государством, в котором криминализируется все, что представляет угрозу финансовой элите и ее контролю над страной. И делает ключевой вывод: государство сменило роль защитника и стража порядка на роль одного из сонма агентов, которые совместными усилиями возводят незащищенность, неопределенность и ненадежность в ранг перманентных условий человеческого существования.

Но в современном мире, отмечает Бауман, поменялось до неузнаваемости не только государство, трансформировалось и общественное мнение: произошло физическое отдаление коллективного мнения от его носителей.  Сегодня ни на одной стадии формирования общественного мнения не требуется ни скопления толпы, ни контакта «лицом к лицу». Особенность форм коммуникационного взаимодействия и формируемого ими нового вида социальных отношений заключается в растущем преобладании «действия на расстоянии». Автор отмечает, что мы сталкиваемся сегодня с опосредованной публичностью, которая больше не связана общим местом действия. Важная особенность современных средств коммуникации заключается в возможности согласованного, но не скоординированного реагирования. Другая особенность – распространение насилия: приступы гнева охватывают все более широкие слои населения. Но Бауман отмечает, что ответственность за растущее насилие лежит также и на культуре общества потребления, он ссылается на цитату из своей работы 2011 г.: «От колыбели до гроба нас призывают и приучают видеть в магазинах аптеки, полные лекарств, позволяющих исцелить или по крайней мере смягчить все невзгоды и несчастья, встречающиеся в нашей жизни и в жизни вообще. Тем самым магазины и шоппинг в полной мере приобретают подлинно эсхатологическое измерение. Согласно знаменитой формулировке Джорджа Ритцера, супермаркеты — это наши храмы; соответственно, можно добавить, что списки покупок — наши требники, а прогулки по моллам становятся для нас паломничеством. Источником самых ярких эмоций для нас служат спонтанные покупки и избавление от вещей, потерявших для нас привлекательность, с тем чтобы заменить их более привлекательными. Полнота потребительского наслаждения означает полноту жизни. Я покупаю — следовательно, я существую. Покупать или не покупать — такой вопрос перед нами уже не стоит.

Для неудавшихся потребителей, этой современной разновидности неимущих, недоступность шоппинга является кровоточащим и болезненным стигматом неполноценной жизни, знаком никчемности и собственного ничтожества. Речь идет не только об отсутствии удовольствия, но и об отсутствии человеческого достоинства — более того, об отсутствии смысла жизни, а в конечном счете — об отсутствии права называться человеком и каких-либо иных оснований для самоуважения и уважения со стороны прочих».

Говоря о насилии, автор акцентирует внимание на том, что мы живем в мире слабеющих человеческих связей, дерегулирования и распада политически выстроенных структур, разрыва между политикой и властью. Мы все переименованы в «конкурирующих индивидов». Автор пишет: мы все друг другу конкуренты, нас или уже разоблачили, или вот-вот разоблачат. В этой бешеной конкуренции люди стараются держать порох сухим, а ружья — смазанными, всегда под рукой и готовыми к применению. И приводит цитату из Брукса: «Мы живем в мире изоляции и атомизации, где люди не доверяют своим собственным учреждениям. В такой ситуации люди реагируют на свое безвластие бессмысленными актами саморазрушения. Например, на палестинских территориях молодежь не стремится улучшить свои жизненные перспективы, участвуя в организации и сотрудничестве с администрациями. Они бродят по Израилю, чтобы найти удобный случай нанести удар солдату или беременной женщине, получить пулю или попасть под арест. Они напрасно отдают свои жизни ради бессмысленного и обычно неудачного мига террора».

Бауман рассматривает распространившееся в современном обществе насилие как компенсацию за затянувшееся и слишком явное бессилие, опосредованную плату и месть за долгое и грубое отрицание осмысленности своей жизни.

Во второй главе он переходит к рассуждению об обществе, состоящему из индивидов. Автор резюмирует, что в долгой войне на истощение, ведущейся под знаменем рациональности, эффективности и полезности против ограничивающих свободу социальных/моральных связей, обязательств и лояльностей, победителем вышел самоопределяющийся и самоутверждающийся индивид. Но вскоре обнаружилось, что победа была пирровой, поскольку у «негативно свободного» (если использовать дихотомию Исайи Берлина ) победителя не осталось ничего, кроме жалких личных ресурсов, эмоционального опустошения и «позитивного бессилия»: победитель освободился не только от вмешательства, но и от помощи извне — лишился социального капитала, без которого в обществе нельзя быть эффективным, и, по сути, лишился возможности пользоваться с таким трудом завоеванным правом на самоутверждение. Подобная свобода не имела ничего общего с мечтами о счастье и обольстительными обещаниями, вдохновлявшими на войну за индивидуальный статус и эмансипацию субъекта. Свобода индивида, оплаченная его безопасностью, все меньше кажется удачной сделкой и все больше походит на попадание из огня в полымя.

Бауман отмечает, что «в сегодняшней версии управленческого новояза намеренно оставленная туманной и недоопределенной идея «открытого сообщества» служит в первую очередь тому, чтобы покрывать недееспособность, представляя ее под видом открытия новых возможностей. «Личные отношения — эмоциональные привязанности и неприятие, симпатии и антипатии, притяжения и отталкивания, — все эти индивидуальные, нестандартные особенности, мотивы и наклонности, которые некогда приходилось оставлять за порогом фабрик и офисов, сегодня не только допускают и терпят на рабочем месте, но радушно приглашают, радостно привечают и решительно поощряют; индивидуальные особенности стали считать неотъемлемой частью должностных обязанностей и главными критериями оценки работника. Разнообразие объявили целью, а однородность и однообразность рутины стали порицать как препятствие к росту производительности и прибыли.

Конвейерные ленты и сборочные линии Генри Форда, равно как и измерение затрат времени и движений Фредерика Тейлора, канули в прошлое, но теперь перед работниками, которых настраивают становиться индивидами, быть ими и действовать как индивиды, намеренно ставится малопонятная задача: приспосабливать свои индивидуально предпринимаемые и выполняемые действия к «конвейеру» по производству прибыли для компаний. Произошедшее изменение в статусе личностных черт, которые раньше изгонялись с рабочего места или, как минимум, подавлялись в рабочее время, подразумевает одновременное потакание работникам в их амбициях к самоутверждению и ностальгии по эмоциональному теплу принадлежности (а также постулирует и обещает признание и одобрение сообществом индивидуальных выборов). Однако все эти подвижки, произошедшие вместе с основательным дерегулированием рынка и условий труда, на практике налагают еще больше обязательств содействовать «благополучию» «открытого (?) общества» без каких-либо твердых гарантий на взаимность, не говоря уже о страховке на случай, если не получится соответствовать ожиданиям, которые никогда ясно не выражены и меняются по прихоти «совета старейшин» в его современной менеджерской версии.

Коротко говоря, поиск преимуществ от принадлежности к группе затухает где-то на пути к «построению сообщества», определяемого вышеописанным образом. Хуже того, если раньше компания покупала определенное рабочее время и навыки работников соответствующей квалификации, то теперь она претендует на право эксплуатировать все время и все личностные активы сотрудников целиком — и даже негласно ожидать, что они будут работать круглыми сутками семь дней в неделю даже в отсутствие производственной необходимости и соответствующего условия в контракте».

Третья глава посвящена теме неравенства, разделению общества на две «нации»: имущих и неимущих. Бауман отмечает, что к неравенству перестали относиться предвзято. Как бы его ни измеряли экономисты той или иной школы, они приходят к поразительно одинаковым выводам: неравенство усиливается. Как ни парадоксально, но из этого следует, что вчерашнее продвижение вверх по социальной лестнице, если оно прекратилось и не продолжается сегодня, порождает и усиливает обиду тем, что тебя якобы унизили, и вызывает желание немедленно исправить ситуацию. В несколько измененном виде эта идея вдохновила на разработку концепции «революций растущих ожиданий», которую с 1950-х гг. широко использовали в теориях революций, а позже стали связывать с «гипотезой о J-кривой» Джеймса Дэвиса.  Дэвис считал, что стимулом к насильственным революциям служит спад, наступающий после долгого периода роста ожиданий, сопровождавшегося параллельным ростом их удовлетворения. «Когда кажется, что потребности удовлетворяются все меньше, а ожидания продолжают расти, резко увеличивается разрыв между реальностью и ожиданиями. Этот разрыв в конечном счете становится невыносимым и превращается в подмостки, на которых разыгрывается протест против социальной системы, не выполнившей свои обещания».

Но для революции необходима солидарность. В обществе, —  отмечает Бауман, —  где «другой» (любой другой) является явной, раскрытой или еще нераскрытой (и потому еще более зловещей и пугающей) угрозой, солидарность (в особенности идейная солидарность, скрепленная клятвой или обязательствами) выглядит коварной ловушкой для наивных, доверчивых, легкомысленных и безрассудных… Солидарность сегодня — валюта неконвертируемая. Из надежного актива она странным образом превращается в пассив. Биржи «политики жизни» обесценили «социальный капитал» Патнэма, премируя самореферентность, заботу о себе и доведенное до антисоциальности самоутверждение.

Последнюю главу книги открывает цитата из статьи «Приватизация надежды: капитализм vs. солидарность, вчера и сегодня» Рональда Аронсона: «Когда-то рабочие понимали, что коллективным самоутверждением они могут улучшить условия своей жизни; сегодня они понимают, что защищать себя лучше самому. Для корыстолюбцев переживания класса и солидарности невозможны, им они не нужны. Как сказал Фрейзер, когда «я» — это единственное, что поддается улучшению, в коллективном действии нет выгоды, а коллективное сознание кажется “глупым, наивным, тупым, или наоборот — порочным и крамольным”». Бауман пишет, что людей забросили в рыночную игру, правила которой не оставляют выбора, кем быть: продавцом или товаром. Тех, кого превратили в товар, вынудили и/или уговорили воспринимать свое бытие-в-мире как тотальную последовательность сделок купли-продажи, а остальных людей — как скопление торговцев на рынке, каждый из которых завлекает в свой ларек своим товаром.

Он отмечает, что больше всего среди нас тех, кто не думает ни о прошлом, ни о будущем и вместо этого от безрадостных перспектив ищет успокоения в гаджетах, которые наверняка приносят пусть маленькое, но ежедневное удовлетворение: отказавшись от амбиций и чаяний, люди отступают в ложно безопасное прибежище заботы о себе и своих интересах. Однако мы еще не начали всерьез осознавать (не говоря уже о том, чтобы делать выводы) всю обманчивость этой безопасности и все лицемерие этой самореференции. Обжегшись ранее, большинство продолжает верить, что коллективное сознание (а тем более коллективное действие) — признак либо крамолы, либо наивности. Бауман приводит фразу Тима Джексона, профессора, специализирующкгося на теме устойчивого развития в Университете  Суррея: «Это история о нас, людях, которых убеждают тратить деньги, которых нет, на вещи, которые нам ни к чему, чтобы произвести впечатление, которое долго не продлится, на людей, мнение которых нас не волнует». И Бауман делает вывод, что в сухом остатке эта фраза означает: нас втянули в бессмысленные хлопоты и дрязги, представив их надежным средством для подтверждения нашего иллюзорного статуса.

Также он рассуждает о нарциссичности современного человека, ставя базовый фундаментальный вопрос: следует ли склонности к нарциссизму лечить (если вообще относить их к зоне ответственности медицины) как «расстройство личности», как они традиционно категоризуются, или как «расстройство общества»? Являются ли все такие склонности разными, но все же пограничными (каковыми, возможно/надеемся, они и останутся) индивидуальными отклонениями или они суть симптомы намечающейся нормальности? Являются ли они признаком сброса настроек, вызванного изменением условий человеческого существования, или новыми чертами характера, возникшими под бременем современных обязательств и задач? Коротко говоря, они лежат в зоне ответственности психологии или социологии?

Бауман приводит мысли Рутгера Брегмана: теперь важно «просто быть собой» и «делать свое дело». Так, свобода, наш якобы высший идеал, «оказалась выхолощенной». Чего нам особенно не хватает, так это «повода вылезать поутру из постели». Неудивительно, что «никогда прежде так много молодых людей не посещало психиатров, как сейчас»; никогда прежде так много молодых сотрудников не сгорало на работе, никогда прежде не потреблялось так много антидепрессантов. Но у Брегмана, отмечает автор, нет худа без добра: «Повсеместная ностальгия, тоска по такому прошлому, каким оно на самом деле никогда не было, говорит о том, что у нас все еще есть идеалы, даже если мы и похоронили их заживо».

Как и следовало ожидать, — пишет Бауман, — открылся шлюз для огромного потока публикаций «учитесь делать сами», «сделай сам» и «инструкций для чайников»; их цель — произвести читателей из тех, кому платят, в тех, кто платит. Впрочем, поток этот течет в разных (не всегда отчетливых) руслах. Первый нацелен на тех, кто ищет инструкций, как стать нарциссом и без вины наслаждаться. Второй — на тех, кто хочет научиться защищать себя от нарциссических поползновений других, заставить их сожалеть о своих мыслях и делах. Еще одно русло, возможно, исходит из того же источника и тоже распадается на две речушки. Одна течет, чтобы утолить жажду творческого уединения, другая — страдания от мук одиночества. А в низовье всех этих рек и речушек плывут лишь обломки лодок и тонущего скарба.

Бауман приводит слова Уилсона Купера, «одиночество так же привычно людям, как ракушки на пляже». К счастью, «одиночество — это только чувство. А если чувства вас сильно беспокоят, их можно трансформировать». Как это сделать? Помните: «Никто не полюбит вас, пока вы сами себя не полюбите… Нельзя ожидать, что вашу низкую самооценку заменят чьи-то чувства. Если у вас проблема с самопринятием, ничьи похвалы, какими бы лестными они ни были, вас от нее не избавят». Неважно, за что вас ценят или судят окружающие, «учитесь быть смелыми». Не стыдитесь на людях предать свое одиночество: «Может быть, вы хотите пойти в новый ресторан или до смерти мечтаете попасть на какой-то концерт, но боитесь, потому что вам не с кем пойти… Научитесь понимать, что видеть себя на публике — это нормально». Бауман отмечает, что такие советы кажутся понятными и простыми, а правила — легко выполнимыми. Но что если они сработают не так хорошо, как ожидалось? Все разновидности несовершенных «я», страдающие от одиночества, теперь предлагают/рекомендуют/просят «передавать на аутсорсинг. Все, что остается нашему якобы всемогущему «я», достаточно сильному, чтобы трансформировать свои чувства, — это подавить унизительное чувство стыда и самому/самой, без компании отправиться в новый ресторан или на крутой концерт.

Бауман отмечает, что искусство добиваться поддержки общественного признания, одобрения нашего личного выбора и публичной поддержки самооценки столь же быстро приходит в упадок, в то время как культура страдания становится современной заменой хождению, плаванию, нырянию и пониманию. Выносимые «важными другими» вердикты обессмыслились, поскольку эти другие исчезают с горизонта задолго до того, как им удастся стать важными, а нам — получить возможность признать непогрешимость их мнения. Бауман ссылается на Купера: «Кто-то может быть другом, членом семьи или даже любовником, но никто из них, как кажется, не сможет обогатить вашу жизнь должным образом»; и нарциссу, обремененному самопричиненным одиночеством, все эти люди и их возможные роли «кажутся» еще менее значимыми. Такая одинокая личность одобрение на отношение с другим может только купить на рынке консультантов и психотерапевтов.

Заканчивается глава размышлением об одиночестве. «Одиночество и страх одиночества — это не просто широко распространенные чувства, но и твердо установленные факты нашего времени, прочно укорененные в жизненном опыте текучей современности…». Бауман приводит слова Верхаге: «Былые ожидания вечной любви сегодня неактуальны, сегодня это — любовь “на какое-то время”, “пока не пройдет”. Молодое поколение редко использует такие выражения, как “любовь моя” и “мой муж/моя жена”, но называют друг друга “партнерами”… Современное состояние «любовных отношений» носит все признаки мимолетности временных договоренностей, но все не так просто и однозначно. Как ни парадоксально, «любовь до гроба все еще остается мечтой и пожилых, и молодежи. Невозможность достичь ее делает ее еще более вожделенной». Решающий шаг к разгадке этого парадокса — в осознании того, что «если главным [в длительных любовных отношениях — З. Бауман] раньше был секс, то теперь акцент делается на безопасности. Любовь — лекарство от одиночества».

Бауман отмечает, что любовь стала одной из пешек в бесконечной игре «безопасность vs. свобода», разыгрываемой человеческой природой со всеми нами, активными и целеустремленными, иногда вдохновленными, иногда обиженными, живущими свою жизнь людьми — ее основными и побочными продуктами, ее строителями, авторами и актерами. По его мнению, любовь пока не спешит занять пустующий офис поставщика безопасности, обслуживающего растущую армию одиночек... Что предлагает свобода, с порога отвергает безопасность. Призывы к безопасности и свободе между собой идеально сбалансированы, при этом противоположность стремлений к большей безопасности и к большей свободе сегодня более явная, чем когда-либо прежде. Теоретически они несовместимы, а на практике они беспощадно лишают друг друга притягательности и способности действовать. Одновременно обеспечить рост и свободы, и безопасности невозможно, а рост только с одной стороны приведет лишь к агрессивному неповиновению другой стороны. Как соперничество между свободой и безопасностью влияет на судьбу одиночества? Выбор, на что поставить, подобен выбору между чертом и тихим омутом.

В эпилоге Бауман приводит цитату из обращения Папы Франциска: «Если есть какое-то одно слово, которое нам следует неустанно повторять, то вот оно: диалог. Мы призваны развивать культуру диалога всеми доступными средствами и тем самым восстановить каркас общества. Культура диалога приводит к подлинному ученичеству и дисциплине, которые открывают в нас способность видеть в окружающих полноценных партнеров по диалогу, уважать иностранца, иммигранта и людей других культур как тех, кто достойны быть услышанными. Сегодня нам необходимо вовлечь всех членов общества в построение «культуры, предпочитающей диалог в качестве формы встречи» и в «поиск согласия и гармонии, не отделяя его при этом от справедливого общества, ответственного и не приемлющего исключений». Бауман подводит итог: как долго будет длиться мир, зависит от того, насколько хорошо мы вооружим наших детей средствами диалога... Так мы оставим им в наследство культуру, способную вырабатывать стратегии жизни, а не смерти, приобщения, а не изоляции... Автор отмечает, что послание Папы Франциска  адресовано «всем нам», так как все мы должны принять участие в «планировании и построении» культуры диалога, способной исцелить раны нашего мультикультурного, мультиполярного и мультиконфликтного мира, в первую очередь направлено на нас, hoi polloi , и оно ни в коем случае не предназначено исключительно для профессиональных политиков, претендующих на исключительную компетентность в искусстве ведения переговоров. Он призывает забрать судьбу мирного сосуществования, солидарности и сотрудничества между людьми из мутного и темного царства высокой политики, «как она выглядит на телеэкранах», и передать ее на улицы, фабрики, офисы, в школы и общественные места — туда, где мы, простые hoi polloi, встречаемся и общаемся; перенести задачу, судьбу и надежду интеграции человечества из сферы полномочий военных командиров хантингтонского «Столкновения цивилизаций» на попечение каждодневно встречающих друг друга соседей и коллег по работе — туда, где у нас у всех есть своя доля, и все мы друг другу заботливые или черствые родители, верные или ненадежные партнеры, милые или сварливые соседи, приятные или скучные спутники, а не представители и образчики чуждых цивилизаций, традиций, религиозных верований и этнических групп. Шансы же на плодотворный диалог зависят от нашего взаимного уважения и возложенного, обеспеченного и взаимно признанного равенства статусов.

Заканчивается книга следующими словами: Как никогда прежде, мы, обитатели планеты Земля, оказались в ситуации жесткого выбора: или взяться всем за руки, или лечь всем в общую могилу.

В скором времени книга будет доступна на Ozon.ru