Лента экспертов

30.08.2016
Рустам Рахматуллин: «Москва – самый идеальный город из всех мыслимых городов»

Выступление на экспертном клубе ВЦИОМ «Платформа».

Я наивно полагал, что смогу попасть к вам на Берсеневку из Кремля, где у меня была телевизионная работа, через Боровицкие ворота. Но четверг в Кремле - выходной день. Поэтому я вышел через Спасские ворота и дальше должен был либо двигаться в обход Кремля, либо спускаться в метро. Это хорошая подробность для начала разговора о том, как архитектура Москвы пронизана отношениями власти.

Эпизод, о котором я только что рассказал, отсылает к важному вопросу: является ли Кремль частью городского пространства или он является выделенным из этого пространства замком. Московский Кремль, конечно - это самая первая городская территория. «Замком» он стал лишь в 1918 году, когда был закрыт для свободного прохода людей.

Если мы платим за вход, это замок. Если в определенный час нас вытесняют оттуда не называющие себя люди, это опять-таки замок. Но до 1918 года люди свободно ходили из одних кремлевских ворот в другие, независимо от того, присутствовал Государь в Кремле или нет. Это картинка, иллюстрирующая весьма многое. Мы живем в городе, разительно не похожем на прежнюю Москву.

Политический смысл Москвы уходит корнями в ее метафизику. Один из примеров утраты этого смысла связан с планами по переносу здания Государственной Думы. Пространство от Боровицкой до Лубянской площади, на которое выходит Дума – топографический аналог римского Форума. Например, Боровицкая площадь лежит между двумя холмами. Один из них -  холм Кремля, то есть императорский холм, аналог Палатина. Второй – Ваганьковский, патрицианский холм Арбата, который увенчан домом Пашкова и, на мой взгляд, является аналогом Капитолия. Вообще, аналогия в категориях римской топографии – принятый градоведческий подход. Капитолий, Палатин, Форум, Авентин – их когда-то помнили в Москве, понимают в Вашингтоне, знают в самых разных местах.

Так вот, нынешняя Государственная Дума оказалась соседкой прежнего Дворянского собрания с его Колонным залом - в Москве, как дворянской республике, это был аналог палаты лордов. А вы помните, что Сенатская Курия как раз и была расположена на Форуме у подножия Капитолийского и Квиринальского холмов. Так что в градоведческих категориях наш парламент расположен правильно. И вот было задумано новое парламентское здание на мокром лугу, в Нижних Мневниках. С переносом здания Думы на мокрый луг, то есть на анти-холм ниже уреза воды, произошел бы смысловой оползень в никуда.

Но многие импульсы развития Москвы, в том числе властные, бессознательно «впадают» в старые стратегии. Вспомним о проекте перенести власть в совхоз «Коммунарка», который находится в Новой Москве. Когда город просто удваивается, это только выброс его периферийной энергии вовне; но, если на возникающую вторую территорию «выносится» власть, это уже деление города в ядре. А двоение города восходит к изначальной московской мизансцене - к выбору из двух холмов, Боровицкого (Кремлевского) и Ваганьковского, где стоит дом Пашкова. Это еще до-политическая, географическая ситуация выбора.

Вынос властных функций из Кремля - метафизическая тема, восходящая к сюжету опричнины. Когда Грозный бежит на Опричный двор, который был на месте нынешнего журфака, он бежит на «второй холм», чтобы повернуться против «первого холма». До него так же поступил Василий Темный, встав на Ваганьковском дворе – то есть загородном дворе своей матери, как раз на месте будущего дома Пашкова. Шла династическая война с Шемякой, и вернувшийся из казанского плена Василий должен был понять, кто же сидит в Кремле.

Вынесение власти из Кремля - драматическая константа в истории Москвы. Сегодня - совхоз «Коммунарка», а когда-то - «Опричный двор» или позже – «Немецкая слобода». В том же ряду стоит пример, когда Патриарх Никон повел себя как развенчанный государь. Создавал свою «опричнину» в Новом Иерусалиме. И подобно Грозному ждал депутацию, чтобы вернуться в Москву на новых условиях.

В тот же след много позднее ступил Лужков, когда возводил сверхвысотный Сити, задумав перенести туда органы московской власти. То есть противопоставить старому Кремлю - кремль небоскребов. То же самое «двоение» мы наблюдали в эпизодах противостояния Кремля и Белого дома, и неважно, какие флаги развивались над этими цитаделями. Кстати, Сити – географическое продолжение Белого Дома.

Москва - это сложность, и важно, в каком числе измерений мы способны эту сложность осмыслить. От этого зависит возможность обсуждать градостроительные решения по существу. Например, анонсированный памятник князю Владимиру на Боровицкой площади ни по имени, ни по решению, ни по масштабу не имеет отношения ни к пространству Форума между Капитолием и Палатином, если говорить в римских терминах, ни к полемике Кремля и Ваганьковского холма, говоря в терминах нашей истории. Это просто посторонний сюжет.

Но обсуждать его на смысловом уровне оказалось не с кем. Вместо разговора о художественности, градостроении и сложности городского пространства начался спор о личности святого Владимира. Проблема стала столкновением невежества с несправедливостью. Инициаторы получили возможность защищать Владимира от невежества, как будто новая, еще не существующая скульптура - иконный образ, а не задуманное художественное произведение, которое положено защищать на художественных советах.

А невежественным пришлось рассказывать, что почитание святого Владимира установилось в Москве не позже 1427 года, когда упоминается церковь Владимира в Садах при государевом загородном дворце. Вероятно, почитание было связано с именем князя Владимира Храброго, который незадолго до того скончался, но долгие годы был вторым лицом в государстве. Сам же святой Владимир правил будущей московской землей как Ростовской, когда сажал на ростовское княжение сначала Ярослава, будущего Мудрого, потом святого Бориса.

Наблюдая за тем, как от эпохи к эпохе убывают смыслы, я считаю средневековую Москву гораздо более осмысленным организмом, чем Москву Нового времени. А Москву Нового времени - гораздо более осмысленным, чем Москву Новейшего времени. Возьмем «шествие на осляти» - московское действо в праздник Входа Господня в Иерусалим. Это такая глубина смысла, которую сейчас и сравнить-то не с чем.

Шествие позиционировало Кремль и Китай-город, разделенные рвом, пролегавшим через Красную площадь, как стороны Иерусалима. Огражденный Иерусалим отделен Кедронской долиной от священного предградия - горы Елеон. Шествие было воспоминанием о первом пришествии Христа и одновременно чаянием Его второго пришествия. «На осляти» означало на белом коне, но конь был в ослиной маске. Глава церкви, восседавший на нем живой иконой Спасителя, двигался словно на ослике и в то же время на белом коне. В едином образе обозначался и Вход Господень, совершившийся в историческом Иерусалиме, и будущий Царский вход.

Поразительно, что на картине Сурикова «Утро стрелецкой казни» на белого коня взобрался царь Петр. В «шествиях на осляти» царь вел коня на поводу, в образе самого себя, то есть царя земного, конюшего Господа. Получается, что Суриков увидел Петра глазами стрельцов, полагавших, что из европейского посольства вернулся подмененный государь, кандидат в антихристы. Он взобрался «на осляти», узурпировав место Патриарха. Сознавал ли это художник? Настоящая метафизика была бы, если бы Суриков написал это, не сознавая. Вскоре после событий, запечатленных Суриковым, умирает патриарх Адриан, и «шествия на осляти» прекращаются вместе с патриаршеством.

Вслед за этим произошла петровская подмена имперских мотивов. Петру перестало даваться сакральное движение в направлении Константинополя. Действительно, как двигаться к Константинополю, когда у тебя дома «всепьянейший собор», «всешутейший патриарх» и прочие мерзости? Более успешно Петр двигался в направлении Прибалтики, то есть в западно-европейское пространство, занижая тем самым мотивы имперского движения, опуская его с уровня сакрального на уровень, так скажем, геостратегический. На векторе этого движения появился Санкт-Петербург.

Это все, конечно, убывание смыслов. Обмирщенная империя XVIII - XIX веков - совсем не то, что империя, построенная Иваном III. Да, именно он создал империю, хотя даже не назывался царем.

Советский период перекодировал и перевернул московские смыслы. За несколько недель до переезда в Москву советского правительства было восстановлено патриаршество, восстановлено с московской титулатурой, укрепив столичную функцию Москвы.

В остальном средневековые смыслы перевернулись. «Шествие на осляти» определяло Красную площадь как Иосафатову долину, Алевизов ров, как Кедронский поток. Это - долина воскресения из мертвых в Иерусалиме. В представлении разных мировых традиций там начнется восстание из мертвых в конце времен. В Иосафатовой долине находится главнейший иерусалимский некрополь.

Посмотрим с этой точки зрения на революционный некрополь и сам Мавзолей у кремлевской стены. Щусев был очень глубоким архитектором. Понимал он или нет, но в Мавзолее демонически, негативно – с обращением белого в черное, черное в белое - воплотилась забытая матрица Кедронской долины в Москве. Но и это – своеобразное доказательство от противного метафизики Красной площади, как места последних времен.

Честный взгляд из космоса на планы великих городов покажет вам, что Москва - самый идеальный город из всех мыслимых городов. Радиально-кольцевая структура, а не квадратно-гнездовая, ближе всего к идеалу. Недаром существуют фантазии, что эти круги завещал нам Аристотель Фиораванти за сто лет до их реального воплощения в виде городских стен.

И все же я считаю Москву городом незаконченным и недовоплощенным - проекцией «иной» Москвы. Есть другая Москва на вертикали мира. Не считаю римские аналогии доказательством подражания Риму. Люди не передавали друг другу на ухо секрет такого «уподобления». Типологическое сходство можно объяснить только воплощением двух проекций одного прообраза.

Воплощение Москвы - это процесс угадывания, проецирования прообраза, о котором мы мало что знаем наверняка. Такое видение - самое сложное и для архитектора, и для градостроителя. Это немыслимая сложность, которая сопряжена с личной верой и открытостью каналов восприятия. Но и в таком случае еще ничего не гарантировано.

И, конечно, Средневековье останется недостижимым идеалом, идеалом целостного сознания. Я бы определил Средневековье как эпоху всеобщей и свободной ортодоксии, здесь оба слова одинаково важны. Самостоятельно человеческое сообщество не могло бы достичь этого состояния. Это действие чуда, которое длилось веками. Его можно чаять, но его нельзя сконструировать.

Как вписываются в метафизику Москвы такие районы как Бутово, Алтуфьево, Бирюлево? Мы можем поискать расширенные проекции изначальной московской мизансцены. Попробовать понять, как оппозиция двух холмов по берегам Неглинной проецируется на новый масштаб с ростом города, с переносом его границы. Когда, например, в роли Неглинной – уже излучина реки Москвы, а в роли «второго», Ваганьковского холма - Воробьевы горы.

В своей второй книге («Облюбование Москвы») я расчертил Москву на четыре четверти - Северо-Запад, Юго-Запад, Северо-Восток и Юго-Восток. Они маркируются и окрашиваются по-разному. Не буду сейчас объяснять, каким образом это все проверяется, но московское мироустройство - это мироустройство по четвертям. И эти четверти ориентированы на промежуточные стороны света.

Эта закономерность распространяется, на мой взгляд, на всю Русь, как она видна из Москвы. Нет Севера, Востока, Юга и Запада. Есть Северо-Запад, Юго-Запад, Северо-Восток, и Юго-Восток. Взяв это за основу, мы можем попытаться мыслить о периферии любой удаленности. Серпуховский удел Вадима Андреевича Храброго будет ближним Юго-Западом, за которым будет стоять Юго-Запад черниговский. Удел коломенский, удел великого князя или старшего наследника в XIV веке, будет ближним Юго-Востоком, за которым стоит Юго-Восток рязанский, а за ним ордынский. И так далее.

Что бы я сделал, если бы смотрел на город как мэр? Первое – понять, где начинается компетенция города. К примеру, Красная площадь – сегодня не городская территория, она не входит в перечень пешеходных улиц. На ней ставят какой-нибудь «чемодан» или заливают каток по согласованию с Управлением делами Президента. Александровский сад вырубают или насаждают, устанавливают там изваяния - без участия мэрии.

Если компетенция Москвы начинается за плацдармом Кремля, мы возвращаемся к тому, что Кремль – замок. Административное преодоление такого положения вещей состоит, для начала, в том, чтобы в указе Ельцина запись «резиденцией Президента Российской Федерации является Московский Кремль» заменить на редакцию «резиденция Президента Российской Федерации находится в Московском Кремле». Это формула, превращающая замок в город. К слову, серия поручений Президента сейчас посвящена большей открытости Кремля.

Аккумулировать градостроительные смыслы в их полноте, на мой взгляд, невозможно без геополитической последовательности, то есть последовательности цивилизационного выбора. Как матрешка входит в матрешку, так при устроении города меньшее должно входить в большее.

Кто мы, каков наш выбор? Если мы – Новый Рим, и согласны с этим, то мы отвечаем за восточно-христианскую ойкумену. Сейчас мы действуем так в Сирии, но не действуем где-либо еще. Если мы понимаем себя, как центр восточно-христианской ойкумены, то есть Третий Рим, Второй Константинополь - мы строим город, исходя из этой мысли. Мы определенные вещи в нем проявляем и культивируем, а что-то провозглашаем диссонирующим.

Если мы понимаем, кто мы на Кавказе, то вспоминаем, что в подклети Донского монастыря похоронен Арчил II Багратиони, а палаты Аптекарского приказа представляют собой часть дворца Вахтанга VI Багратиони – вспоминаем этих двух царей в изгнании. Если мы понимаем, кто мы в Молдавии и Валахии, то иначе относимся к наследию Кантемира. И не разбиваем клумбу с лавкой на месте взорванного собора Николо-греческого монастыря на Никольской улице, откуда румынское посольство в 1930-е годы смогло вывезти прах Дмитрия Константиновича Кантемира, но не вывезло прах Антиоха Кантемира, потому что Антиох им был никто.

Все это так, если мы новый Константинополь. А если мы новый Вавилон, то будем городить башни Сити, которые едва удалось «понизить» вдвое, с шестисот метров до трехсот.

Тематические разделы: Историческая память. Оценки прошлого, ожидания от будущего; Институты государства и общества. Отношение к ним