VII СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ГРУШИНСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

Секция 8 «Образ будущего России в элитных группах и общественном мнении»

Материалы секции

Презентации Видеозапись Аудиозапись Стенограмма Фотоотчет

Видеоотчет:

Стенограмма:

Модератор: Меня зовут Шклярук Мария, Центр стратегических разработок, который занимается подготовкой разработок стратегии 18-24. Хочу поблагодарить Игоря Задорина за приглашение на конференцию и соответственно порассуждать о том, о чем мы в  некоторых ситуация рассуждаем почти каждый день,  поговорить об образе будущего в элитных группах и в общественном мнении. Мы старались сконцентрироваться на методологической стороне того, как мы пытаемся этот образ будущего найти. С другой стороны, показать, как мы это связываем с практикой. Я хочу поблагодарить тех коллег, которые добрались и тех коллег, которые ещё в пробке и, соответственно, появятся, когда им удастся прорваться через те кордоны, которые у нас в связи с очередным каким-то визитом. Ключевой вопрос, который был задан докладчикам: Какой образ будущего формирован у представителей российской элиты, какое идеальное реалистичное будущее доминирует в общественном мнении, как эти представления соотносятся  с общими социокультурными характеристиками россиян и как происходит влияние образа будущего на процесс изменения институциональной среды, выработке и принятия управленческих решений. На самом деле, мы вели дискуссию про образ будущего в разных аудиториях и про разное. Последние полтора, два месяца у нас функционирует сайт Россия 2035 (Russia2035.ru), который был сделан в сотрудничестве с Минэкономразвития и нацелен на публичную дискуссию об образе будущего, различных тенденциях развития. Среди докладчиков есть те, кто уже выступали там экспертами, рассказывали о том какие есть тенденции или рассуждали как общество воспринимает образ будущего. Сегодня мы поговорим об этом более концентрированно.

Бахтигараева А.: Мы представляем институт национальных проектов. Сегодня хотели рассказать о результатах исследования, которое провели в 2016 году, и которое было посвящено выявлению вероятного и желаемого образа будущего в России в 2035 году. Цель исследования состояла в том, что с помощью экспертного опроса выявить желательные и вероятные образы будущего, а также соответствующие им сценарии развития экономики России к 2035 году. Для этого был проведен опрос экспертов. В опросе приняли участие 137 респондентов, их просили выбрать из 68 суждений, те суждения, те характеристики, которые они считают вероятными и те характеристики, которые они считают желательными. Также в ходе исследования была построена интерпретационная модель, в рамках которой было выделено 4 образа. Каждый образ обладает набором определенных характеристик, которые описывают состояние социально-экономического и общественно-политического развития России в 2035 году. При этом эти характеристики – это такие дифференцирующие факторы, которые позволяют нам отделить один образ от другого образа или отделить близкие друг другу образу от других близких образов. К примеру, первый образ – лидерство в развитии – это, например США и Великобритания, второй образ  устойчивого развития – Германия, Франция, Норвегия, третий образ – Южная Корея, Китай, четвертый образ - особый путь, например, - Куба. В зависимости от выбранных экспертами суждений и в соответствии с интерпретационной моделью каждый эксперт был отнесен к одному из желательных образов и к одному из вероятных образов. Здесь мы видим, что наиболее желательным образом оказался образ первой модели лидерства в развитии – 67% респондентов выбрали именно его. Далее с большим отрывом идет образ 2 «модель устойчивого развития» – 27% респондентов считают, что Россия должна быть именно такой, при этом оба образа набрали мало процентов с точки зрения вероятности – 2, 3% экспертов считают, что это возможно к 2035 году. С другой стороны, если мы говорим о вероятных образах, то здесь в лидерах оказывается образ 3 – «модель догоняющего развития». 82% респондентов считают его наиболее вероятным. Далее снова с большим отрывом идет образ 4 «модель особого пути» - 12% респондентов сочли вероятным этот образ. При этом и 3 и 4 образ – 2, 3% респондентов считают желательным. Если говорить о конкретных характеристиках, то здесь интересно посмотреть на два сюжета. С одной стороны, на точки напряжения – там, где между желательными и вероятными характеристиками наблюдается наибольший разрыв и, с другой стороны, на точки консенсуса, там, где желательные и вероятные характеристики примерно совпадают. Мы видим, что наиболее вероятными, но при этом не желательными характеристиками являются такие характеристики, которые описывают доминирование государства, его низкую подотчетность, низкое качество институтов и развитие за извлечения ренты из природных ресурсов. С другой стороны, напротив, желательные, но маловероятные характеристики описывают такую ситуацию, когда государство подотчетно обществу, когда мы имеем качественную институциональную среду и когда развиваемся за счет высококачественного человеческого капитала. Таким образом, основной вопрос заключается в том, возможен ли к 2035 году переход от вероятных, но не желаемых характеристик к желаемым характеристикам, но слабо вероятным. И ответ на этот вопрос зависит, в том числе, от того, учитываем ли мы фактор культуры, насколько мы его принимаем как данность или мы считаем, что в принципе можем с ним работать, можем как-то менять наши имеющиеся социокультурные характеристики. Почему? Потому что культурные факторы имеют значение, они влияют на экономическое развитие, на инновационное развитие, на проведение реформ и при этом культура меняется очень медленно, то есть изменения, которые мы проводим, изменения, которые возможны, они лимитируются культурными трансформациями. При этом культурные трансформации происходят медленно при отсутствии целенаправленных шоковых трансформаций более 100 лет. При целенаправленных шоковых трансформациях изменения происходят быстрее 20, 40 лет, а иногда и меньше. Чтобы понять насколько, в принципе, нам важен этот фактор, стоит посмотреть на позицию, в которой мы находимся сейчас. Мы видим, что спрос на демократию в России очень низкий, ниже, чем в Швеции, Германии, США, западных странах, но также ниже, чем в Китае, Южной Корее и Японии. С чем это может быть связано? Если говорить в терминах Хофстеде, то в России очень высокая дистанция власти. Это означает, что неравномерность распределения власти мы воспринимаем нормально. Для нас это обычная ситуация и нет стремления её кардинально изменить. Более того в силу высокого избегания неопределенности, а значит того, что любые изменения вызывают дискомфорт, не любим ничего нового. Мы готовы сохранять статус-кво и не готовы предпринимать каких-то дополнительных действий для снижения этой дистанции. Спрос на конкуренцию. Видим, что он также в России довольно низок. Наименьшее число респондентов среди рассматриваемых в выборке стран в России считает, что конкуренция – это хорошо. Она побуждает людей работать, что-то делать, выдвигать новые идеи. При этом наибольший процент среди других стран считает, что конкуренция – это плохо, она пробуждает в людях самые негативные качества. Это отражает спрос на институты защиты прав собственности и конкуренции. Примером этому могут служить результаты исследования, проведенные в 2002 году Даниловым и Саватеевым, где они опрашивали студентов, задавали им примерно следующий вопрос: представьте, что идет экзамен. Студент А списал у студента В. Студент В, соответственно, дал списать, а студент С сообщил об этом в учебную часть. Как Вы относитесь к студенту А, студенту В, студенту С. К студенту А, который списал, и в России и в Нидерландах и в США относятся плохо, но при этом в России относятся лучше, чем в других странах. К студенту, который дал списать, и в Нидерландах и в США относятся плохо, в России – хорошо и к нему никаких претензий нет. К студенту, который сообщил в учебную часть, относятся плохо во всех странах, в России к нему относятся хуже всего. Мы провели подобное исследование примерно через 10 лет, примерно в 10 регионах России. В целом наши результаты подтвердили проведенное ранее исследование. Единственно, мы проводили исследование у студентов 1 курса, затем у этих же студентов, когда они уже учились на 3 –м курсе. Оказалось, что к 3-му курсу к студенту, который дал списать, у респондентов меняется отношение. Они относятся к нему ещё лучше, чем до этого. Исключение составил МГУ, где, наоборот, отношение изменилось в худшую сторону. Это говорит о спросе на институты защити прав собственности и конкуренции среди студентов и в целом это может транслироваться на всё население. Следующее – отношение к работе к труду. В России считают, что в целом скорее усердная работа не приводит к успеху, нужны удача и связи. Это может объясняться как высокой дистанцией власти и распространенным фаворитизмом. Люди скорее полагаются не на себя, а на государство, на какого-то влиятельного покровителя. Также это может объясняться довольно низкой мускулинностью, когда мы нацелены скорее не на результат, не на достижения, а на процесс. Таким образом, определив стартовую позицию имея в качестве желаемого образа будущего – образ 1 – мы можем понять, по какой траектории мы к нему движемся. Для этого мы можем посмотреть на те характеристики, желаемость и вероятность которых более или менее совпадает. Среди таких характеристик находятся не только характеристики образа 3 , но там также образ 1 и 2. Это означает, что в целом, хотя и при низкой вероятности возможно движение в сторону образа 1 по дуге через образ 2, а не только инерционное движение через образ 3, который является для нас наиболее вероятным. Итак, с учетом того, что в среднесрочном периоде культурные характеристики у нас меняются довольно слабо, в среднесрочном периоде возможно движение через политико-экономические меры, в том числе учет наличия групп специальных интересов и разработка для них компенсационных сделок. А также возможность создания промежуточных институтов, которые учитывают существующие культурные ограничения, помогают нам при этом каким-то образом развиваться. В долгосрочном периоде мы можем уже менять социокультурные характеристики через разработку длинных программ, в том числе увеличения горизонта планирования элит. Внедрение промежуточных институтов, которые уже способствуют сдвигу социокультурных характеристик и изменению модели школы, тюрьмы и армии, как массовых трансляторов ценностей. Выход на высокую траекторию роста, таким образом, возможен в случае движения по дуге, и постановке на 2024 год целевых характеристик, свойственных модели догоняющего развития, инерционного, наиболее вероятного с обозначением поворота в сторону модели устойчивого развития, и постановке на 2035 год целевых характеристик свойственных модели устойчивого развития с обозначением поворота в сторону модели лидерства развития. Спасибо за внимание. Готова ответить на ваши вопросы. (аплодисменты).

Модератор: Асия, я чувствую, что доклад отточен так, что все главные мысли звучат буквально за 12  минут. Коллеги, вопросы.

Мужчина: Вы интерпретировали отношение студентов к списыванию, как признак спроса на институты конкуренции и защиты собственности. Вы сравнивали такую интерпретацию с интерпретацией выбора разных картин мира по Лефевру? Обязательно сравните, потому что в противном случае это не просто очень некорректно, а создает впечатление, что вы сами упорно идете по пути догоняющего развития.

Модератор: Дарья Радченко и Александра Архипова с докладом -  Какие образы будущего были на публичных политических акциях в 2013-2017 годах с интригующим названием «Не повторим всё это».

Архипова А.: Мы расскажем сегодня про то, как устроены представления о будущем и немножечко о прошлом на публичных протестных акциях, которыми мы занимаемся. Мы уже несколько лет изучаем протестные публичные акции абсолютно всех типов, как лояльные, так и оппозиционные, социальные митинги, а также то, что мы называем Ярмарка правых и левых сил в Москве, Петербурге и других городах. Мы рассматриваем политическую акцию, как сложно устроенный коммуникативный акт, в котором есть адресант, который посылает сообщения, адресат, который предполагается, что он его получает и само послание, само сообщение, которое может быть закодировано разными способами. Я могу выйти на плакат, чтобы выразить поддержку и любовь своему президенту. Я могу написать на плакате – «Я люблю президента». Это будет вербальным высказыванием, могу нарисовать сердечко на портрете Путина - это будет визуальное высказывание. Могу станцевать и спеть эту мысль, а также крикнуть речевку – это буде акциональное или аудиальное высказывание. Высказывание одно и тоже – у него разный код. Визуальный, вербальный, акциональный и т.д. Соответственно любой знак протеста любого типа – значок, визуальный текст, вербальный, растяжка, речевка – являются в контексте публичной политической акции сильным высказыванием. Потому что человек приходит в некоторое пространство, в некоторую точку и показывает, максимально старается выразить свою политическую или социальную позицию через предъявление некоторого текста разными способами, разными кодами. Соответственно те, кто приходит на митинг или пикет безо всего, они в нашей концепции делают другой тип высказываний – волевое высказывание. Они увеличивают публичную политическую акцию своим телом. Но в данном докладе пойдет речь именно о сильных высказываниях, то есть о тех протестующих, которые приходят на разные акции со специальными знаками протеста. За несколько лет мы собрали базу данных, которая содержит около 10 000 сильных высказываний. Собираем мы по довольно сложной методике, включая интервьюеров, фотографов и видеонаблюдение. Сегодня мы поговорим об одном из специфических типов сильных высказываний. Начиная с Марша мира 2014 года, появляется в массовом количестве новый тип высказываний – высказывания о прошлом и будущем. Если возьмем для сравнения митинги зимы 2011 года, например, Болотную 11 декабря 2011 года, там, например, большое количество высказываний было от первого лица:  «Я презираю эту власть лживую и подлую», где человек делает утверждение (стейтмент) от своего лица, в крайнем случае, в конструкции – мы. Очень много обращений к разным представителям власти – 15% на Болотной. Первый крупный митинг. Впоследствии такие типы высказываний исчезли, мы о них сегодня не говорим. Говорим о другом типе высказываний, который формируется с 2014 года, так называемая историческая парадигма, направленная в прошлое или в будущее. Например, обычно такие высказывания представляют собой сравнение прошлого с настоящим или будущим, желательной или нежелательной ситуацией. Пикет у Турецкого посольства по поводу сбитого российского самолета – приводится ряд хороших ситуаций в истории, когда мы доминировали над Турцией, и задается вопрос: будем ли мы доминировать над Турцией в 2015 году – ближайшем будущем. Плакаты с исторической парадигмой, когда они начались в сентябре 2014 года. Речь идет на данной конференции не о прошлом, а о будущем. Как политические акции разной направленности конструируют образы будущего внутри себя. Для сравнения мы взяли две крупные акции, одну лояльного направления, акция  - антимайдан 2015 года, вторую – оппозиционную – марш Немцова в Москве 2017 года. Почему такое расхождение в датах? Потому что антимайдана в этом году не было. Исследование, о котором будет в дальнейшем говориться проведено только на основе вербальных высказываний от всего массива собранных артефактов. Что мы делаем? Мы смотрим, какие тексты посвящены будущему в сильных высказываниях участников митингов и с помощью, каких базовых позиций (желательное или нежелательное) будущее описывается.

Архипова А.: Я продолжу. Для того, чтобы прийти к конкретным образам будущего, которые возникают на этих двух типах политических акций нам понадобится ещё одно различение, то что мы назвали институциональными высказываниями и верникулярными высказываниями. Инваституциональные высказывания – это тексты, плакаты, которые созданы, каким-то тиражным, массовым способом. Обычно они произведены какой-то организацией или организованной группой, инициативной группой и так далее. Под верникулярными высказываниями мы будем иметь ввиду плакаты, которые совершенно очевидно не тиражированы, написаны от руки и с высокой вероятностью принадлежат конкретно их носителю. Обращает на себя внимание то, что в будущем на массовых политических акциях заинтересованы не организации, которые представляют очень часто довольно значительную долю участников. В основном о будущем говорят участники от своего имени, которые несут верникулярные высказывания, которые сами озаботились тем, чтобы дома написать от руки фломастером большой плакат. Мы видим, что в обоих случаях доля верникулярных высказываний в общем массиве текстов о будущем значительно выше, чем доля инваституциональных высказываний. Выделим несколько основных тем политических акций по ранжиру: первая – вопрос о сменяемости и несменяемости власти, образ некоторого желаемого будущего, который транслируют участники митингов. Довольно предсказуемо. Лоялистский мининг антимайдан - в качестве желаемого будущего говорят о несменяемости власти, о продолжении президентства конкретного человека, об отсутствии потрясений, об отсутствии перемен, об отсутствии революций. Наоборот. Немцовский марш 2017 года в значительной степени акцентируется на проблеме сменяемости власти и, в целом, снижения этой власти с некоего сакрального пьедестала до уровня обычного гражданина, поднимаются вопросы о подсудности власти, о смене конкретных представителей власти и т.д. Следующий вопрос, который удивительным образом интересует оба типа людей – это вопрос о политических репрессиях. При этом для представителей антимайдана политические репрессии оказываются очень желаемыми, позже мы увидим на цифрах насколько, проблемы довольно жестких репрессий в отношении того, что они называют «пятой колонной» оказывается одной из основных тем образа будущего. С другой стороны, на марше памяти Немцова довольно большая доля текстов связана с требованием и пожеланием освобождения политических заключенных и прекращением того, что они понимают как политические репрессии. «Вас ещё не тащат мордой по асфальту? Значит, они идут к вам». Следующая важная тема - агрессия по отношению к внешнему миру или, наоборот, сотрудничество с ним. На антимайдане текст «Добить гадину» ориентирован в сторону европейского сообщества. Представители марша памяти Немцова, наоборот, декларируют тезис о том, что Россия должна принадлежать к европейскому сообществу. И ещё одна важная категория, которая тоже непредсказуемо оказалась в лидерах. Это достоинство страны или её граждан. На антимайдане мы видим тексты, которые декларируют идею о том, что Россию не поставить на колени, «Медведь ни у кого разрешения спрашивать не будет, тайги никому не отдаст» - это цитата. Обратите внимание, большое количество текстов о достоинстве на антимайдане – это цитаты из речей и высказываний президента РФ. С другой стороны, на марше Немцова говорят тоже о достоинстве, но это совсем другое достоинство. Это достоинство не страны, а достоинство её граждан. При этом представители марша Немцова не идентифицируются со страной в целом в отличие от антимайдановцев, для которых  понятиях достоинства отдельно граждан как бы не существует. Так выглядят в цифрах эти базовые позиции в количественном выражении, в долях от общего массива от вербальных высказываний о будущем. Красным обозначены образы будущего антимайдана, синим – марша Немцова. Вопрос о репрессиях – это первый вопрос желаемого будущего, который стоит перед представителями лоялистского дискурса. За ним следует с большим отрывом вопрос о соперничестве с внешним врагом, отражение внешней угрозы и, наоборот, формирование внешней угрозы по отношению к мировому сообществу и вопрос несменяемости власти и с большим отрывом - вопрос о достоинстве страны. На шествии марша памяти Немцова набор тем абсолютно тат же самый. Лидирует проблема сменяемости власти, за ним уже следует проблема отказа от репрессий и дальше все остальные темы. Таким образом, мы видим на этом материале. Видение будущего в оппозиционных и лоялистском дискурсе выстраивается по одним и тем же позициям, но с разными значениями. Если берем некоторую позицию, то одни берут её положительные, а другие отрицательные значения. Основные темы обоих направлений - это сменяемость власти и положение оппозиции, взаимодействие между текущей властью и оппозицией, которая  имеется в стране. При этом лоялистский дискурс ориентирован на будущее страны, прежде всего, в мировом контексте, на взаимодействие с мировым сообществом, на достоинство страны в мировом контексте и т.д. Оппозиционный дискурс не столько на внешние коммуникации, сколько на внутренние изменения в стране. При этом есть ещё один важный момент. Дело в том, что институциональный дискурс у обеих групп скорее фиксируется на проблеме репрессий, а верникулярный дискурс, вот эти самодельные плакаты – на вопросе о сменяемости власти. В целом это довольно объяснимо. В настоящий момент то, что понимается обеими группами под репрессиями, касается не столько отдельных граждан, сколько представителей определенных политических групп, представителей определенных организаций и как бы отдельный гражданин не думает, что это касается лично его. Вопрос же сменяемости или несменяемости власти, изменений или стабильности в будущем касается каждого участника этого мероприятия или, по крайней мере, воспринимается как такой значимый для них. И, наконец, важная категория будущего – поддержание или восстановление достоинства граждан или государства в целом. То есть вопрос о восстановлении достоинства, вставании с колен – важный лейтмотив публичных политических акций. Спасибо за внимание и мы будем рады вопросам.(аплодисменты)

Мужчина: По вашим исследованиям получается так, что современное общество за последние 5, 6 лет достаточно сильно парализовано и обе крайности общества не склонны идти на компромисс друг к другу. Или компромисс всё-таки возможен?

Архипова А.: Мы бы точно не стали говорить обо всём обществе, потому что участники публичных политических акций с обеих сторон – это довольно специфический тип людей и в демографическом и в психологическом смысле. Что касается возможности консенсуса, то вы видите, что темы, о которых они говорят в принципе одни и те же, но поскольку вектор развития этих тем полярен, то они просто расходятся, происходит такой большой взрыв. Мы летим по одной прямой, но совершенно в разные стороны. Прогнозировать развитие этой ситуации пока довольно сложно. Исследование продолжается, это многоэтюдная история.

Мужчина: Дополнение связано с тем, что сама по себе поляризация была заранее ожидаемым результатом, причем не вязанным с российской спецификой. Как принято в политической науке в принципе все партийные системы, по крайней мере, в странах с конкурентной демократией представляют собой такого же рода парную поляризацию вокруг того, что называется проблемными измерениями, поэтому интересная для нас часть состояла скорее в том, какие темы оказываются на первом месте. В самой поляризации ничего удивительного. Она у всех.

Мужчина: У вас сумма всех высказываний для двух мероприятий не равна 100%, явно меньше для шествия памяти Немцова. Это говорит о том, что заметная доля плакатов на том шествии была посвящена другим, чем указанные 4 темы. Вопрос: либо это признак расширения спектра тематики во времени, либо это признак того, что есть темы для выступлений, которые не находят в оппозиции темы…

Архипова А.: Спасибо. Если я правильно поняла, там есть несколько мелких тем, которые мало значимы, например, тема коррупции. Она вообще значима, но на Немцовском шествии в плакатах о будущем коррупции мало – 2% а на антимайдане – вообще нет. Там ещё несколько тем, которые не переходят 5% барьер.

Александров Кирилл: Я хотел сказать о том, что мне кажется сравнивать по рукодельным и нерукодельным плакатам – это не очень корректно, потому что известно, что зачастую организаторы таких митингов делают плакаты, которые выглядят как рукодельные хотя на самом деле их заранее готовят и привозят.

Архипова А.: Мы знаем про эту проблему и специально научились её отслеживать. Мы проводим сплошное исследование митинга, собираем тысячи фотографий и потом смотрим не просто рукописный или нерукописный (это один из критериев) . Мы смотрим сколько раз этот плакат появился. Как правило, действительно. ещё на антимайдане начал появляться небольшой процент плакатов, имитирующий голос народа, написанный как бы фломастерами и от руки. На самом деле – они растиражированы. Пик таких плакатов был на митинге концерта по присоединению Крыма. Вот там доля плакатов, имитирующих хендмейн, была довольно высока. Мы смотрим на носителя с плакатом. Мы смотрим, сколько раз разные люди этот плакат держали. Если разные люди держали один и тот же плакат совершенного одинаковый, имитирующий сложный почерк и сложный дизайн, он записывается всё равно в массовую продукцию.

Модератор: Интересно, что эти точки разрыва, которые прозвучали, они сходны с теми точками разрыва, которые мы видим в элитных группах. Только элиты выражаются более, так сказать, мягче, поскольку интервью было под запись.

Нестик Т.: Друзья, добрый вечер. Я хотел поделиться наблюдениями по результатам наших исследований, а с другой стороны, поделиться соображениями о том, какие социально-психологические механизмы важно учитывать, формируя долгосрочный образ будущего страны. Здесь данные одного из международных исследований – видно, что по ориентации на будущее мы находимся позади остальных стран, впереди Сингапур. Здесь прослеживается прямая связь между экономической конкурентоспособностью и способностью смотреть вдаль. Есть много аналогичных исследований, в том числе опирающиеся на большие данные, на запросы в Гугле – все они показывают, что корреляции между экономическим успехом, уровнем ВВП на душу населения и ориентацией на будущее очень высока. Хотя в 2014 году произошел перелом, всё-таки большинство россиян характеризуется краткосрочным горизонтом. Наши исследования показывают, что способность и потребность задумываться о будущем страны напрямую связана с уверенностью в своей способности хоть как-то на это будущее влиять. Социальные психологи вообще работают на небольших выборках. Еще одним фактором оказывается уровень доверия. В управленческих командах на вопрос об оценке факторов, влияющих на способность удерживать долгосрочные цели, анализировать долгосрочные риски и возможности, топ-менеджеры первым называли неопределенность правил игры, но потом факторизация после шкалирования, после факторного анализа показала, что наиболее мощным фактором оказывается уровень доверия. Одна из часто всплывавших причин, почему форсайты оказываются неудачными – это низкий уровень социального доверия и культуры сотрудничества в компаниях и выученная беспомощность, то есть неверие руководителя, что видение будущего приведет к каким-то переменам. С точки зрения психологии мы имеем дело с фундаментальным барьером, который заложен в нас природой на уровне структур мозга и, на самом деле, будущее для нас всегда менее значимо, чем синица в руках. Это может быть по-разному в разных странах. Исследования это показывают. Все мы сталкиваемся с этой проблемой. Данные эволюционной психологии показывают, что способность думать о будущем появилась при становлении экономики такого коллективного блага. Мы стали способными к оперированию такими категориями за счет кооперации с другими. Здесь хотел бы напомнить широко известную конструкцию слабых связей. Наши исследования показали, что ориентация на обсуждение будущего коллективного, будущего России прямо связана с тем, насколько разнородна сеть контактов, насколько она широка. Речь идет о таком связывающем социальном капитале и с тем, по существу, в какой степени мы вплетаем свою жизненную историю в истории других людей, в те замыслы, которые они вынашивают. Это подтверждается другим исследованием, где оказалось, что готовность думать о будущем России, прямо связана с числом таких широких социальных категорий, в которые мы себя относим. Чем больше диапазон этих разных идентичностей и чем шире сами категории, тем более далеко мы готовы заглядывать в будущее. Ещё одно исследование показало, что для того, чтобы задумываться о будущем России, очень важно доверять самому миру, то есть считать, что этот мир осмыслен, что он справедлив и именно это оказывается под ударом в обществе риска. Всем очевидная ситуация, мы до сих пор в нём, и в этой ситуации для нас коллективные страхи оказываются очень мощным инструментом социальной мобилизации. Причина может быть в том, что, как показали наши исследования, где мы опрашивали студентов, предлагая им открытый вопрос, то есть это результаты контентного анализа. Получается, что мы мечтаем о разном, но боимся одного и того же, то есть коллективные страхи более однородны. Они нас в большей степени способны объединить, несмотря на принадлежность к разным социальным группам. Они легко политизируются. Видны результаты анализа по ядру социального представления. В 2012 и в 2016 годах разница существенна именно по социальным рискам. Война вышла на первое место. В другом исследовании обнаружилось, что есть ещё и такой феномен – синдром сторонника радикальных решений. В данном случае исследовалось отношение к применению ядерного оружия и оказалось, что те, кто в принципе допускает такую меру, характеризуются синдромом таких тесно связанных черт: позитивная оценка принадлежности к россиянам, очень низкое социальное доверие, то есть доверие социальным институтам, негативное отношение к собственному прошлому, речь может идти о каком-то таком реваншизме и вера в предопределенность судьбы (чему быть, того не миновать, лучше ударим первыми). Опасность этого феномена в том, что он подразумевает высокую ксенофобию, интоллерантные установки. Это показывают данные мониторинга, который мы проводили с Галиной Солдатовой на протяжении почти семи лет и которые показывают, что фаталистические настроения и ксенофобия – очень тесно связаны. Прежде всего, дело даже не в том, что они мобилизуют не вдолгую, а на короткий интервал, то есть это низкооктановое топливо. Оно быстро выгорает. А в то том, что мобилизуя, сплачивая вот в эти воображаемые сообщества с помощью коллективных страхов, мы сужаем горизонт возможного. То есть мы мешаем выбирать более нестандартные варианты решений проблем, часто очень сложных, часто связанных действительно с вызовами, на которые человечество и Россия отвечают впервые. Вот в этом, пожалуй, серьезная драма. Хотел бы напомнить, что гордость и самооценка, можем восстанавливать разными способами, в том числе за счет обращения к коллективному прошлому или к коллективному будущему. Очень любопытные результаты исследования. То есть мы позитивно оцениваем свое прошлое, несмотря на то, что оно могло быть очень разным, мы умеренно высоко ориентированы на будущее и при этом внимательны к настоящему. Оказалось, что на управленческих командах, на этнических группах (исследование проводилось в Казани, в Москве), действительно, те социальные группы, которые характеризуются такой вот сбалансированной коллективной временной перспективой, когда мы говорим о коллективном прошлом, коллективном настоящем и коллективном будущем. Вот они выше оценивают свои способности влиять на это будущее, дальше смотрят вдаль. Эту метафору можно увязать с понятием сферической перспективы, то есть сбалансированность временной перспективы в этом смысле похожа на то, что пытался передать Петров-Водкин, рисуя этот луг, как если бы, куда бы мы ни протянули руку, куда бы ни взглянули – это было отдалено от нас в равной степени. Если резюмировать, то получается, что мы, формируя эту коллективную проспективу, ориентацию в будущее, неизбежно должны работать с прошлым. Оказалось, что огромное значение здесь играет не только вот эта связывающая социальный капитал и доверие, но и, так называемая, рефлексивность, то есть проспективная рефлексивность. Оказывается, что в тех управленческих командах, которые  смотрят дальше, больше уверены, что способны как-то влиять на ситуацию. По существу эти исследования указывают на то, что, с одной стороны, нам важно подтолкнуть общество к построению таких долгосрочных планов и здесь должны быть соответствующие институциональные стимулы, но при этом очень важным оказывается ещё и формирование коллективного воображения о будущем. Для нас с вами не секрет, что снимается каждый год порядка 800 сериалов, смотрят их в подавляющем большинстве граждане страны. При этом меньше 1% посвящено будущему, то есть будущее не представлено, не включено воображение. Почему это так важно? Данные нейробиологии указывают на то, что мы, заглядывая в будущее, представляя его, опираемся на те образы, которые сформированы нашим автобиографическим опытом. В этом смысле присутствие на каналах вот этого коллективного прошлого и настоящего, так или иначе, формирует нашу способность представить себе будущее. Последнее. В условиях, когда такое низкое институциональное доверие, кстати, это во всем мире так. Международные исследования показывают, что в этом году впервые уровень доверия опустился в подавляющем большинстве стран, доверия к правительству, к бизнесу, к СМИ. Вот в этих условиях формирование долгосрочной перспективы, подчеркиваю, коллективной перспективы, позитивного образа коллективного будущего возможно именно в сообществах. То есть когда мы говорим о локальных или сетевых сообществах, кстати, может быть даже глобальных, мы в большей степени можем рассчитывать на то, что таким образом запустим самосбывающееся пророчество. На то, что в этом диалоге между элитами, между сообществами действительно сможем удержать соответствующий уровень рефлексивности, такой цветущей сложности, способности видеть вызовы не только с точки зрения простых натренированных ответов. Спасибо. (аплодисменты).

Борисов С.: Вопрос частный, но очень важный и острый для нашего общества. Поскольку вы работаете с фобиями, изучаете их, так? То такой вопрос, он связан с отношением к войне. К войне в принципе, как некоему способу жизни. В течение трех поколений людей у нас была огромная травма и лозунг – только бы не было войны – он на самом деле был объединяющим для людей самых разных взглядов, имеющих самые разные другие позиции. Вот сейчас, особенно в связи с празднованием 70-летия Победы появились какие-то тревожные сигналы. Эти дурацкие залихватские стикеры на машинах – «41-45 – можем повторить», что ты, дебил, собрался повторять? 20 миллионов лишних народу. Это вот мы так смотрим на это. Потом я видел фотографию с шествия «Бессмертный полк» - акция которую я, безусловно, одобряю, но молодая семья везла коляску с ребенком. Коляска была оборудована под танк. Ваша оценка – успокойте меня или, может быть, подтвердите вот это опасение. Вот в этом четвертом послевоенном поколении действительно происходят какие-то изменения? Или эта фобия затухает? Или всё-таки мы по-прежнему готовы петь песню «Хотят ли русские войны».

Нестик Т.: Здесь, я не думаю, что я обнадежу. Мое мнение, что действительно в нынешнем поколении отсутствует тот опыт послевоенных лет, когда страх войны уравновешивался большой мечтой, надеждой, что мы сейчас построим другое будущее. Действительно, сейчас больше сходства с Европой накануне Первой мировой войны, чем с обществом, которое недавно совсем пережило ужасы Второй мировой. Риск возрастает, причем он возрастает не только у нас в России. Есть исследования, которые показывают, что аналогичные процессы происходят и в Европе и в США.

Васильева Е. Республика Соха-Якутия, академия наук: Вопрос по поводу доверия. В ходе Вашего выступления много раз всплывало слово «доверие». Дело в том, что доверие – это очень сложное понятие, и у Вас оно звучит в двух аспектах: доверие в политологическом смысле, как одобрение, а второй аспект – доверие как принятие. Какой для Вас более значим?, если Вы используете оба значение или может быть Вы используете только одно и я неправильно что-то понимаю.

Нестик Т.: Мы использовали разные инструменты. Преимущественно речь идет о доверии социальным институтам, хотя мы использовали шкалы на базовое доверие, т.е. доверие к людям, в некоторых методиках измерялось доверие к себе, но здесь очень важно понимать, что доверие – это не уверенность в системе, доверие социально-психологический феномен, то есть мы доверяем даже, когда мы говорим о каких-то институтах, мы доверяем неким людям как представителям этих институтов В этом смысле мы в сложной ситуации вдвойне. С одной стороны, сама система дает сбои, много изменений, которые увеличивают неопределенности. С другой стороны, не удается найти такие социальные группы, которые могли бы выступать в роли партнеров по диалогу, то есть которым мы могли бы доверять. Отсюда возможно такое угасание институциональных видов дискурса, если я правильно понял предыдущий доклад.

Прядильников М.: Название презентации не я готовил. Я не подготовил для вас красивых слайдов, поэтому прошу обращать внимание на меня. Сразу скажу, что я не социолог, хотя раньше занимался наукой политологией и до сих пор преподаю. Как раз вчера на моем магистерском курсе англоязычной магистратуры мы обсуждали проблемы коррупции в разных странах. Мне студенты (половина из России, половина из других стран – Македония, Нигерия, США) на вопрос о дружбе в школе и насколько эта дружба влияет на то, что делают школьники на то, что формальные институты не должны позволять. Списывание. Практически все студенты из Восточной Европы, из Нигерии, из России сказали, что, когда у них просят что-то списать, они давали. Студенты из западных стран, США руки не подняли. Это отступление. Сейчас я занимаюсь вопросами реформы государственного управления. Я работал директором департамента стратегического развития Минэкономразвития и, может быть, мой небольшой такой доклад будет о неформальном взгляде на тот горизонт планирования, который сейчас существует в государстве. Вот мы сейчас услышали о том, насколько наши граждане готовы планировать, дальше смотреть вперед, У меня нет социологического опроса наших чиновников, но мой обзор и опыт работы со стратегиями – я этим непосредственно занимался много лет, наверное, такой рассказ, а что же государство? Как далеко оно планирует? Что оно делает? На вопрос, что государство делает, какие цели для себя ставит, кто это делает и каким образом. Давайте начнем с вопроса – что. Собственно, какие цели есть у государства сейчас, какие есть стратегии. Общее количество стратегических документов, которые сейчас существуют, больше 170 разного уровня, которые сейчас зафиксированы в законе о стратегическом планировании 172 ФЗ. Стратегия самого высокого уровня – это стратегия социально-экономического развития или основные направления деятельности правительства: а) цели, во-первых, не четко зафиксированы, если это концепция долгосрочного развития – она немножко устарела, если это стратегия 2020, которая писалась «Вышкой» и РАНХиГСом, то она чересчур академична и непонятно как из неё извлекать какие-то конкретные проекты, мы видим, что четких целей нет, нет четкого контура, а что же мы делаем, мы про что?. Качество стратегии определяется тем, что мы от чего-то отказываемся., а наша стратегия – это сборная солянка чего бы хотелось, всего бы хотелось. Нам бы хотелось и безопасное государство, и социально-защищенные граждане, и экономический рост, а что мы не делаем, в конце концов, никто и не говорит. Это связано отчасти с той политической системой, которая у нас есть. Она не самая политически конкурентная. Когда выигрывает определенная партия, у неё есть задача на несколько лет. У нас есть какой-то бюрократический диалог внутри государства, которое определяет для себя приоритеты. Наверное, на приоритеты надо посмотреть. Как мы приоритеты для себя определяли. По 172 ФЗ правительство делегирует функцию стратегического планирования Минэкономразвития. Это традиционно так было, когда Министерство было сильным, то это министерство могло продавливать (в хорошем смысле), могло формулировать цели, восстанавливать приоритеты. Хорошие или плохие, приоритеты можно было видеть. Сейчас министерство, к сожалению, такой функцией не обладает. Внутри министерства существует отдельный департамент, там несколько человек, тему курируют несколько зам. министров и, в конце концов, это сводится к тому, что министерство сводит различные «хотелки» других ведомств и формулирует таким образом стратегию, не отсекая ничего другого, потому что не существует в аппарате правительства или где-то ещё арбитра, который мог бы говорить, что вот это мы делаем, а это не делаем. В мою бытность руководителем стратегического департамента, у меня было несколько человек, которые успевали только сводить только то, что хотело  министерство сельского хозяйства или какое-то другое министерство. Дальше, что мы видим? На уровне центров принятия решений (выше Минэкономразвития) существуют различные полюса принятия решений. Это, прежде всего, правительство, аппарат правительства, это администрация президента, это Совет безопасности, которые иногда заползают на поляны друг друга. Когда экономический блок решает определить, что в основных направлениях деятельности правительства приоритет будет на инвестиционном климате, то другая часть своих стратегий - повышает функционал Следственного комитета, например, по возбуждению уголовных дел по налоговым преступлениями без консультации с Федеральной налоговой службой. У нас таких примеров очень много, зависит от того, кто эти цели формирует и как система эти цели перерабатывает внутри себя. Когда постоянно идет конкуренция за эти цели, то получается очень размытая ситуация. Дальше, как мы управляем? Что мы с этими целями делаем? У нас есть система государственных программ, которые по сути должны были определить тот вектор движения после того как цели определены. Они соединяют в себе и бюджетную составляющую и административную. Но государственные программы, к сожалению, не выполняют этой функции, они описывают общий контур, но они самое главное, не соединены не с самими стратегическими целями, потому что они тоже сборная солянка, и не четко связаны с бюджетным процессом. Они реагируют на бюджетный процесс и на те лимиты, которые выделяются и уже потом корректируются. Суммируя то, что я сказал у нас: а) нет четких целей, б) нет институтов и четких границ тех органов, которые отвечают за государственное стратегическое планирование и с) нет системы реализации этих целей. Поэтому мы и живем, бросаясь от одной цели к другой. Чиновники в этой системе не ориентированы на тот результат. Потому что самый главный результат для них - выполнение поручений. Результат размыт, результаты меняются. Спасибо.

Модератор: Я пытаюсь связать это выступление с предыдущими. Правильно ли я понимаю, что сложно было бы ожидать появление долгосрочного горизонта у граждан и у элит, если государство этот долгосрочный горизонт тоже не показывает, не озвучивает и не может ему следовать?

Прядильников М.: Я скорее согласен, поэтому мне иногда не понятны аргументы про консервативность культуры или, что мы к чему-то не готовы, а к чему-то кто-то готов в других странах. Во многом граждане и жители реагируют на те институциональные рамки, которые государство строит. Именно государство должно показывать пример и то видение будущего, на которое граждане могут ориентироваться. Если государство будет последовательно какие-то решения выполнять и покажет, а мы про что? Мы действительно будем защищать частную собственность? Или нет, мы не будем её защищать, тогда и граждане будут дольше планировать, чем сейчас планируется, потому что посмотрите даже уровень сбережений, который у нас есть сейчас в экономике. Все говорят, что стагнация закончилась, а где инвестиции? Где тот рост при тех ставках, которые сейчас есть, которые в принципе говорят о том, что нужно тратить, нужно инвестировать. Инвестиций нет. Это чисто с макроэкономической точки зрения. Есть крупная больная институциональная неуверенность - а что же будет дальше? Как государство будет себя вести?

Модератор: Это как раз связано с разрывами, которые мы обсуждали в общественном и элитном мнении.

Мужчина: Я хочу сопоставить ваше утверждение с тем, которое прозвучало на первом докладе о том, что желательным и вероятным является то, что государство будет строить стратегию на 10 и более лет вперед. Вы здесь видите противоречие или нет?

Прядильников М.: Я кратко прокомментирую. Я не большой фанат каких-то долгосрочных стратегий, мне кажется, что здесь важно просто быть последовательным. Если ты даже на 2 года запланировал и показываешь, что государство будет это выполнять, не дергаясь в разные стороны, наверное, это важнее. Коллеги из Сингапура и других стран на вопрос, а какая у вас стратегия на 10, 15 лет, отвечали, что просто каждые пять лет проводим общественные диалоги, что-то планируем. У нас нет стратегии 2035 или 2040. В каком-то виде она есть, но это не значит, что мы для себя четко расписали. Это не самоцель. Цель - показать последовательность, вектор есть, а дальше можем корректировать. Действительно мы живем в очень быстро меняющемся мире, так всё запланировать и следовать мы не можем.

Модератор: Пока идет следующий докладчик, скажу, что мне иногда кажется, что гибкость, которую сейчас начали проявлять в стратегиях другие страны и подходы к госуправлению, про которые Герман Греф рассказывает, иногда это выглядит так: делай хорошо, хорошо и будет. Меня  поправляют: делай нормально, нормально и будет.

Нестерова С.: Коллеги, уже все устали. Большое спасибо Михаилу, я всегда предполагала, что в государстве у нас ничего не планируется, поэтому странно ожидать от наших элит и наших граждан представления о том, что будет дальше. Риторический вопрос: Вы говорите, что будет планирование 2030, у нас не понятно, что будет в 2018 году, если Владимир Владимирович решится не идти на президентские выборы. С планированием у нас всё очень сложно. Хочу представить вам пилотажный проект. Мы его начинали в 2009, 2010 годах, связанный с восприятием страны. Как воспринимают страну, какие у неё есть плюсы, минусы, достоинства, недостатки. Был очень интересный момент относительно 2009, 2010 года. Проводили исследования тогда практически по всей России, довольно большое количество глубинных интервью, большое количество фокус-групп. Получилась очень странная закономерность: если граждане видели свое будущее личное скорее в оптимистической ноте, то, что касается страны – видели будущее в нейтрально-негативном. Вот это расхождение нас очень поразило. Мы спрашивали про своё будущее и про будущее страны. Это исследование продолжается. У нас глубинное интервью и мы используем психологический метод – проективный. Наши респонденты рисуют картинку страны, как они её видят. Вот некоторые данные. Вот, что касается сильных сторон и слабых сторон. Достоинств и недостатков. Нет удивительных вещей. На первое место вышли природные ресурсы, страна, огромная территория, богатая история – это по поводу прошлого, люди с нашим характером, с одной стороны, сильным, с другой стороны, щедрым – это тоже является плюсом. Любопытный факт исследования этого года – на четвертое место вышли вооруженные силы. Вооруженные силы у нас вообще никогда не попадали в число сильных сторон страны, да? Как видим, соответственно наука, образование, экономика, финансы и промышленность упали в ничтожно маленький процент. Обращаю ваше внимание на минусы. Первые три места, самые слабые наши стороны, соответственно: экономика, финансы и промышленность. Все считают, что при наших огромных богатствах страна слабая, неразвитая, особенно такие мнения встречаются дальше от Москвы. За пределами Москвы, Московской области они звучат значительно чаще. Слабые стороны – наука, образование. Несмотря на наши потенциальные огромные ресурсы людские, которые люди отмечают. Государство. Тут очень много объединено моментов, в том числе и коррупция и слабость государства, неуправляемость. Это недостатки. Обращаю внимание, что про будущее у населения представления нет за исключением одного. Вот этот темпоральный фактор о том, что происходит с границами России, нас достаточно сильно удивил. Вопрос был, что произойдет с Россией к 2020-2025 годам, 36%, треть населения считают, что она увеличится либо до размеров Советского Союза, ещё прибавляют Аляску. Если мы говорим про 2009, 2010 год, то также треть считала, что России может грозить уменьшение её территории. Происходят странные моменты, которые требуют объяснения. В заключение хочу показать несколько любопытных картинок. Вот как они рисовали страну. Это метод довольно известный. Мы его используем. Методология разработана. Выделяются несколько параметров, которые мы оцениваем, кроме самих сюжетов: привлекательность, когнитивная простота или сложность, сила и активность. Эти параметры мы используем и для других объектов: для власти, для политического лидера. Обращаю ваше внимание – содержание самих образов – территория, географическая карта, природа, ресурсы: нефть, газ, политические лидеры, взаимоотношения власти и населения. В 2010 году таких картинок было много, в 2017 году таких картинок было мало. Традиционные символы и проблемы. Россия, березки, достаточно оптимистичный. Карты географические. Таких сюжетов встречается тоже очень много. Разные люди выделяют разные субъекты. Между Москвой и Питером изображена как дорога – это нефтяная труба, как считают люди. Туда переходят деньги. Все остальные города связаны только с природой. Традиционные символы: флаг, медведь, матрешка и бутылка водки. Вот красавица, гусли, церкви. Путин появляется у нас на картинках, другого политического будущего, похоже, люди не видят. Картинки все достаточно статичные. За редким исключением, где медведь пошел. Мишка идет, а справа типа смешариков - Белоруссия и Украина, которые остались без ресурсов. Кроме того, что люди рисовали картинки, они про них потом писали, а мы у них потом спрашивали. Обращаю внимание, что появилось  новое. Этого не было в 2009, 2010 годах, не было даже в начале 2014 года. Довольно большое количество военизированных образов. Здесь была реплика про войну, хочу сказать, что в образах появляется, что Россия защищается, либо на кого-то нападает. Россия с автоматами. Россия как колючая проволока. Она должна от кого-то защищаться. В массовом сознании растет эта тревожность довольно сильная. Война нам неминуемо грозит. Должны защищать свои просторы. Русская краса с автоматом Калашникова. Козью морду показываем Европе. Владимир Владимирович. Автоматы. Несколько проблемных рисунков. Стоит знак доллара – это русская разваливающаяся деревня и человек, который скупил эту деревню. Он собирается здесь строить торговый центр. Картинок противопоставления власти и населения, очень часто встречающихся в 2009- 2010 году, сейчас нет. С чем это связано не понятно. Противоречие между элитой, которая находится наверху и теми, кто находится снизу. Человек, который едет  почему-то на восток и находится на распутье, что будет ы будущем. Куда захотел, туда и поехал. Три богатыря с очень монгольскими лицами – это честь, совесть и ум нашей эпохи как об этом сказал наш респондент. Общие выводы, которые хочется сделать: образ страны становится более положительным. При этом будущее настолько не определено, настолько непонятно и сами люди, как бы не готовы. Единственно, что есть момент, который звучит. В настоящем нет хорошего, его ищут в прошлом, поэтому сцепка: великая страна была и великая страна будет, работает довольно хорошо. (аплодисменты)

Яковлева М. Институт социологии РАН: У меня не вопрос, а комментарий. Мы получили в наших исследованиях в чем-то похожие результаты, правда, по совершенно другой методике. У нас сравнительный анализ по 2008 году и 2016 году по Москве был. Представление жителей о Советской  России, о нынешней  России и о будущей России. Рост позитивных настроений точно такой же, как у вас, хотя мы оценивали совершенно по другим параметрам. У меня замечание вот какое: Вызывает сомнение в принципе методика таких исследований, что мы на самом деле измеряем? Когда мы пытаемся выяснить представление населения о будущем, есть подозрение, что на самом деле мы проводим косвенное измерение нынешнего социального самочувствия, касающегося нынешней ситуации. У нас как раз интервал был 8 лет. Произошло много знаковых событий, после которых был ещё экономический кризис, т.е. смешалось всё. Есть подозрение, что с точки зрения прогнозирования, наверное, результаты не совсем корректные. Мы больше фиксируем отражение в массовом сознании как меняются настроения, как влияет нынешняя ситуация. В этой связи представляется более информативным, если мы говорим о каких-то прогнозах на будущее, изучение элит, чем массового сознания, потому что они в той или иной степени направляют развитие.

Модератор: Я увидела во всех докладах то, что настроение примерно одинаковое. Что мы видим на массовых акциях, что мы видим на сознании, что мы видим на картинках. То есть, с какой методологии не подойди у всех примерно высокая неопределенность и отсутствие внятного движения и понимания плана действий. Как мы пойдем, если как говорил Михаил, если даже план будет, кто в него поверит.

Яковлева М.: Так может быть как раз вот эта бессубъектность элиты и есть самый знаковый результат, который и позволяет сделать прогноз на будущее. В данном случае он негативный и всё остальное лишнее

Нестерова С: Мы с коллегами уже переглянулись и все с этим согласны. У нас лицо, принимающее решения – очень маленький круг их, за исключением президента может быть ещё двух, трех человек, которые рядом вокруг него. Остальные люди у нас не принимают решения, более того они оценивают всё также, как обычные люди. У них и информация довольно скукоженная сейчас. По поводу прогнозов. Когда мы говорим про опросы общественного мнения, экспертного мнения вообще не говорим про прогнозы, да? Тут совершенно другая задача стоит. У нас происходит восприятие объекта. Объект меняется, страна меняется. Переломным действительно является 2014 год. Рост патриотических настроений, происходит до сих пор. Бессубъектность, естественно, является большим минусом. Фактор неопределенности является минусом. Вот Михаил об этом очень хорошо говорил. У нас бюджет был годовой. Пообщайтесь с губернаторами и мерами. Какое может быть движение? Точно также со страной. Оно гипотетически поступательное, но не понятно куда. Куда мы идем? Помните первая наша конференция «Куда идет Россия?» Мы этот вопрос задаем и сейчас.

Модератор: Вот интересное наблюдение Левада центра. Нет каких-то конкретных, но если суммировать все данные, что образ будущего у общества был – был образ европейского демократического будущего, а потом он пропал. Та часть, которая с патриотическим подъемом образ будущего сформулировать так и не смогли, всё идет от прошлого. Как прошлое определяет наше восприятие настоящего и  не чувствуем сейчас никаких настроений. Нет образа будущего, который был бы привлекателен и в этом плане мне кажется, что востребованность диалога будет конструктивно реализована в рамках политического цикла, который сейчас заканчивается, потому что консолидировать вокруг будущего проще в том смысле, что прошлое у каждого будет своё. Найти какой-то консенсус – образ будущего несмотря на вот эти полярные разрывы, мне кажется это такая важная задача этого года и следующего, потому что это бы дало позитивную картину, экономический рост и в этом плане все социокультурные факторы, все опросы, вся корреляция, высокий уровень доверия к институтам, высокий уровень к политике правительства в этом будут нормальные решения принимать бизнесом. Сбережения, которые сейчас есть, может быть начнут инвестироваться. Это задача. Будем надеяться, что ответ в ближайший год будет дан