Что хотите найти?

Тема книги англо-ирландского политолога Питера Майра — кризис политических систем стран Запада. Главная причина этого кризиса, по мнению автора, — в кризисе института политических партий. Он настолько глубок, что можно констатировать: «Эпоха партийных демократий прошла»! Партии потеряли связь с обществом, а их конкуренция стала бессодержательной. «Партии все менее успешно привлекают обычных граждан... все менее успешно вовлекают их в политику и поддерживают их партийную преданность, выраженную в самоидентификации с партией и в формальном членстве». Поэтому они уже не могут обеспечить сохранение прежней модели демократии. Противопоставляя два главных элемента этой системы — массовый, или народный, и конституционный, или элитарный, — Майр фиксирует прогрессирующее размывание первого и усиление второго. Оценивая эти процессы, автор спорит с Фаридом Закария, выдвинувшим концепцию «нелиберальной демократии». По мнению Закарии, без либерализма демократия невозможна, и если нужно выбирать, то лучше недемократический либерализм, чем нелиберальная демократия. На самом деле, утверждает Майр, кризис партий на Западе привел сначала к тому, что народ стал «полусуверенным», а затем — и полностью несуверенным.
 
Граждане «выпилились» из системы государственного управления, причем не только они сами потеряли интерес к политике, но и политики (!) потеряли интерес к гражданам. И если граждане просто разочаровались в политике и стали «голосовать ногами», то политики принялись убеждать граждан, что политика не решает их проблем, и место народного волеизъявления в качестве источника легитимных решений стали занимать так называемые немажоритарные институты, такие как суды, всевозможные экспертные советы, надгосударственные органы (МВФ, ВТО, ЕС и др.). Модные управленческие теории постулируют, что общество может успешно управлять само собой, а «большое правительство» отныне не нужно, достаточно независимых судов и неправительственных организаций. Политический опыт, как стали говорить, должен уступить место экспертному знанию! Политологи, фиксируя растущее безразличие людей к политике, пытаются переопределить демократию без акцента на народном суверенитете. А если проще, то демократия лишается демоса, а политика на Западе превращается в искусство «управления пустотой».

Что интересно, массовая составляющая демократии истощается в момент, когда демократия как политический идеал победила во всем мире (то есть после краха мировой социалистической системы в 1990-1991 гг.). Ровно с этого момента отмечается падение явки на выборы. Одновременно стала расти изменчивость партийных предпочтений: феномен самоидентификации людей с партиями, горячей приверженности им начинает уходить в прошлое. В совокупности эти два изменения можно назвать «процессом политического отстранения». Другие его признаки — то, что избиратели начинают все чаще голосовать за представителей разных партий в один и тот же момент. И все больше избирателей определяются со своими фаворитами ближе к концу выборной кампании, если не в самый день голосования. Наконец, все меньше граждан сохраняют партийные билеты — или хотя бы участвуют в кампаниях в качестве волонтеров. Вместо этого они предпочитают оставаться всего лишь зрителями в политическом театре. Представительная демократия постепенно превращается в «аудиторную», где избиратели лишь наблюдают за шоу, а политики играют на сцене.
 
Партии слабеют, их место занимают массмедиа. Если раньше они освещали происходящее в партийной политике, то теперь они сами формируют политику в стиле шоу. И потребность в таком шоу все время растет, ведь реальная борьба партий между собой все больше замещается «состязанием нанайских мальчиков». Идеологическая поляризация после краха коммунизма резко упала, прежние политические «маргиналы» либо умерили свои требования, почти слившись с мейнстримом, либо потеряли всякое значение. Наиболее явно это произошло с коммунистами и «зелеными», которые полностью интегрировались в систему и перестали составлять ей политическую альтернативу. Благодаря этому западные политии повысили свою устойчивость, но одновременно стали и более ригидными, консервативными и бездушными, неинтересными людям и не вдохновляющими их на политическое участие. Сменился доминирующий тип партий: из массовых они превратились сначала во «всеохватные», а затем — в «картельные». «Более беспорядочным и ситуативным стало не только голосование — такими же стали и партии, в результате чего политическая конкуренция превратилась в соперничество между общими лозунгами в поисках поддержки со стороны социально аморфного электората». Теперь главная функция партий — не репрезентация интересов широких социальных групп, а сохранение контроля над государством! Повсеместно образовались партийные картели, твердо удерживающие власть несмотря ни на какие колебания народных настроений.
 
Переход из правительства в оппозицию стал сугубо временным и малозначительным явлением, теперь оппозиция — де-факто это тоже часть власти. Чтобы замаскировать фактическое единство курса, управленческие полномочия все чаще передаются «профессионалам» и «экспертам» — внешне беспартийным и конституционно независимым органам типа центробанков. Благодаря этому политики, игнорирующие запросы избирателей и свои собственные предвыборные обещания, могут спокойно кивать на суды, центробанки и прочие органы, которые якобы от них независимы. И левые, и правые, и серо-буро-малиновые разделяют теперь одни и те же широкие обязательства, а их конкуренция носит сугубо персональный или групповой, но никак не идеологический или политический характер. Биполярные партийные модели становятся моделями «консенсуса» и «общего курса». Партии «дистанцировались от избирателей, которых они должны были представлять, и сблизились с другими участниками, с которыми они должны были конкурировать. Дистанция между партиями и избирателями увеличилась, а различия между ними сократились».
 
Такое лицемерие не может не снижать массовое участие, ведь люди не любят заниматься тем, что не приносит никакой отдачи. Повсеместно избиратели отстраняются от политики, на которую они больше не могут оказывать влияние. В итоге партии слабеют и больше не могут формировать однопартийные правительства, вместо этого им приходится все чаще вступать в мимолетные и разношерстные блоки. Это еще больше размывает их политическую идентичность и разрывает связь между ними и избирателями. И как же отвечают партии на снижение массовой поддержки? Увеличением госфинансирования своей деятельности! Так партии перестают быть общественными организациями, которые черпали легитимность у общества, вместо этого приобретая квазигосударственный статус. Это уже не представительные, а правящие организации, тогда как функция «голоса» общества вытесняется за пределы партийной политики — в сферу общественных движений, протестов, уличной политики и др. Партии же все больше стремятся к получению правительственных должностей, а не к реализации партийной программы. Вместо того чтобы представлять общество в государстве, партии теперь представляют государство в обществе! И это еще не худший вариант — там, где этого не происходит, они попадают в финансовое рабство к бизнес-лоббистам и всевозможным «группам давления».
 
Итак, тенденция к ослаблению коллективных идентичностей среди западного электората подкрепляется поведением самих партий, следствием чего стал «подрыв основ партийности как в процессе разработки политики, так и в правительстве». Принцип всеохватности все больше стирает различия между партиями, а затем и вовсе вытесняет партийность из политики! Прежде это работало так: партия, конкурируя с другими, побеждала на выборах и формировала правительство из состава своих лидеров. Это партийное правительство определяло и проводило государственную политику и отвечало за ее эффективность перед парламентом (между выборами) и народом (на следующих выборах). Сегодня ничего этого на практике не наблюдается, хотя видимость остается прежней. Сам выбор лидера партии и будущих министров больше де-факто не зависит от самих партий, его делают массмедиа, а они предпочитают тех, кто установил с ними хорошие связи и более удобен для формирования динамичной и вовлекающей «картинки». Да и сами сигналы об изменении общественных настроений партии получают уже не от своих избирателей, как раньше, а от медиа.
 
Сформировалась более прямая связь между избирателями и политиками, опосредованная уже не партиями, а медиа. Конкуренция перешла из партийной плоскости в персональную, из содержательной — в формальную. Политику государства определяют не партийные программы, а интересы групп давления, нашедших путь к умам и кошелькам политических лидеров. Крах биполярной (лево-правой) модели разрушает само основание партийности. Избиратели, возможно, еще готовы считать себя левыми или правыми, но смыслы, которые вкладываются в эти разграничения, все больше запутываются. Понятия больше толком не разделяются, и значение политических позиций все меньше поддается считыванию. В этих условиях обеспечить эффективное и легитимное партийное правительство больше невозможно. И хотя граждане могут по-прежнему считать партии необходимыми, «они больше не испытывают к ним ни симпатии, ни доверия». Со своей стороны, партии практически отказались от представительской роли и почти полностью сосредоточились на управленческой: «они обеспечивают порядок, а не дают голос». Граждане, которых это не устраивает, уходят в приватную жизнь. А элиты, защищаясь от неопределенности электорального рынка, уходят в мир государственного управления через «немажоритарные институты». Так формируется и развивается «политическое уклонение» как взаимный процесс.
 
Из-за кризиса партийного представительства, утверждает Майр, «массовая демократия перестает соответствовать возложенным на нее функциям и удовлетворять наши ожидания». Лишившись опоры на партии, демократия лишается как массового участия, так и народного контроля. Ведь партии — это центральный элемент политики, демократия и партии взаимно сохраняют друг друга, и крах одного вызывает падение другого. Современные поиски непартийной модели демократии уводят нас еще дальше от ее основ. Неолибералы больше не чувствуют необходимости в демократии, а поэтому подменяют ее содержание, сохраняя лишь название. Теперь для них демократия — это просто работающий государственный строй, по-прежнему легитимный, но уже неподконтрольный народу. «Граждане превращаются в наблюдателей, пока элиты овладевают все большим и большим пространством... образуется новая форма демократии, где невовлеченные граждане сидят дома, а политические партии управляют государством».
 
С особым цинизмом эта форма, считает Майр, представлена Евросоюзом. Горделиво называя ЕС новой и прогрессивной политической конструкцией, европейские политики не прилагают никаких усилий для того, чтобы сделать его устройство демократичным. Вместо этого они постоянно изобретают массу красивых объяснений, почему это не только невозможно, но и не нужно. Вся демократия в ЕС ограничена дешевой бутафорией в виде Европарламента, тогда как важнейшие решения принимают главы государств-членов на своих встречах и бюрократы из неизбираемой Еврокомиссии. При этом все больше полномочий передаются с национального уровня на европейский! То есть происходит беззастенчивая дедемократизация политики в странах ЕС. Национальные правительства, подотчетные избирателям, становятся по видимости все более беспомощными — зато наднациональные органы ЕС, неподотчетные избирателям, принимают все больше решений. Что интересно: якобы герметичные «евробюрократы» отнюдь не варятся в закрытом котле, они максимально открыты для взаимовыгодного диалога крупному бизнесу, всевозможным лоббистам, группам давления, международным НПО и т.д. Обделен доступом к ним один-единственный актор — народ!
 
По оценке автора, все это — следствие продуманного и просчитанного антиобщественного заговора европейских элит. Те решения, которые они хотели бы, но не могут принять (поскольку за это народ вынесет их из правительства вперед ногами), делегируются наверх. Так они получают возможность сохранять власть и при этом проводить политику, которую невозможно «продать» избирателям. Фактически ЕС стал очень удобным и эффективным способом защитить структуры власти и бизнеса от требований общества. Попутно был обессмыслен народный суверенитет и выхолощен «массовый элемент» демократии. И территория, которую таким образом элиты вывели из-под народного контроля, становится все шире и шире. Ввиду фантасмагорического устройства ЕС, напрочь отделяющего реальную власть от контроля и подотчетности, никакая действенная оппозиция проводимому элитами «европейскому» (а на самом деле антидемократическому) курсу де-факто невозможна.
 
На этом фоне неудовлетворенность Европой неизбежно перерождается в скептицизм людей по отношению к политике вообще. Именно поэтому европейская политическая среда стала такой благодатной для нарождающегося популизма. Ведь он, в отличие от истеблишмента, готов ставить под вопрос не только конкретные решения и конкретных политиков, но и само политическое устройство европейских государств. Потеряв возможность возвысить свой голос через оппозиционную политику, народ теряет контроль над политической системой, так чего же ее жалеть? Сохраняя для видимости прежний антураж, европейская политика все больше становится антидемократической. И на горизонте Майр не видит ничего, что помогло бы вернуть европейскому обществу контроль над этой узурпированной элитами политикой.